Конунг

Глава семнадцатая Ледяной ад

— Акль, Акль, не ходи туда, не ходи вниз! — Дуф поймала его на лестнице, вцепилась в руку.

— Да что такое? Что случилось? Говори толком!

— Тише, миленький, пожалуйста, тише. — Синие глаза Дуф — огромны и полны ужаса. — Там за тобой пришли… эти. Пойдем отсюда, беги скоренько, я тебя выведу через кладовку.

— Да что такое? К чему мне бежать? — Акль решительно двинул вниз по лестнице. Дуф не смогла его удержать, вскрикнула тихо…

За столом, за которым обычно сидели Да Арт с Аклем, — трое. Здоровенный детина с желтыми засаленными косами. И парочка из стражи маркграфа Эберта.

Удобно расположились. С вином и закусками. Рожи наглые.

Акль застыл на середине лестницы. Что-то случилось. Что-то случилось с Луи…

— Ага, вот и он! — Желтокосый увидел Акля, обрадовался. — Иди сюда, малыш! Ты-то нам и нужен!

Огель. Его зовут Огель. Подручный капитана Петара. Тот, кто подослал людей, напавших на Да Арта по дороге в Лилль. Акль запомнил его. Такого запомнить легко.

— Акль, миленький! — Дуф попыталась утянуть его наверх.

— Оставь его, девка! — рычит здоровяк-северянин. — Оставь, я сказал!

Акль увидел напряженное лицо Барсука. Напряженное и… испуганное. Барсук боится?

— Да пусть тоже сюда идет, девка-то! — крикнул один из стражников Эберта, чернобородый, со шрамом поперек брови. — Эй, девка! Ко мне!

Время будто замедлилось.

Вот Акль медленно освобождает руку, медленно сходит по лестнице, идет меж столами, останавливается напротив нормана. Шея у северянина такая толстая, что цепь на ней сгодилась бы кому другому вместо пояса.

— Уверен, будь здесь благородный Луи Да Арт, ты вел бы себя иначе, — произносит Акль, глядя прямо в глаза норману.

Тот щерится:

— Так и есть, паренек! Будь здесь твой хозяин, я вел бы себя иначе. Так ведь нет его! — И гогочет.

Стражники присоединяются к нему.

— Он мне не хозяин, — говорит Акль, когда вояки перестают ржать. — Он — мой друг.

Норман снова разражается хохотом. Ему весело. Его спутникам — тоже.

Верно, смешно. Благородный Да Арт и мальчишка-простолюдин.

— Его здесь нет! — Северянин поднимает оловянную кружку с пивом и выливает в пасть. Желтые струйки текут по бороде.

Кружка с грохотом опускается на стол, норман вытирает рот ладонью.

— Нет и не будет, паренек!

— Почему? — растерянно спрашивает Акль.

Норман больше не боится Да Арта. Сердце Акля сжимает дурное предчувствие…

— Почему не будет? Да потому что он — покойник!

— Откуда ты знаешь? — произносит Акль еле слышно.

— Да потому что я его и убил, парень! — хвастливо заявляет северянин.

— Не, не ты! — ревет один из стражников. — Петар его убил! В честном, га-га, поединке!

— Ага! — басит норман. — Так и есть! В честном поединке! Вот этим ножом! — Он бросает на стол увесистый метательный нож с кольцом вместо рукояти. — Да! Божий суд! Га-га-га!

Стражники радостно ржут. Или — хрюкают?

Они пьяны. Огель пьян. И оттого еще опаснее.

Но Акль не боится.

«Свиньи, — думает Акль. — Свиньи, которые жрут свиней».

Мысль была чужая, непривычная. Да Арт. Вот чья это была мысль.

И внезапно, со всем страшной силой, понимание: Луи больше нет. Нет.

— Ты заснул, парень? — рычит норман. — Проснись и сыграй нам! Так, как ты играл для нашего маркграфа. Давай, дуй в свою дудку.

— Это флейта, — говорит Акль.

— Да хоть сиська Мадонны! Играй, тебе сказано.

Аклю вдруг кажется: вот сейчас войдет Луи — и всё переменится. Люди маркграфа уберутся из-за их стола, Да Арт кликнет хозяина, закажет гуся и вина…

И острое, как наконечник копья, осознание: Луи больше нет. Акль — один. И он снова — никто. Музыкант, которому Огель может сломать шею одним движением. И никому до этого не будет дела.

— Играй, парень, я сегодня добр, — благодушно ворчит северянин. — Если мне понравится, получишь вот это, — на стол рядом с ножом падает серебряная монета. — Играй!

Аклю страшно. Не за себя. За мир, в котором такие, как Огель, убивают таких, как Да Арт. И это не его страх. Он слишком велик для такого, как Акль. Юноши-простолюдина без родни и защиты.

«Может, это частица Луи — во мне?» — думает он, а пальцы уже бегут по впадинкам-отверстиям…

Музыка вьется звуковыми лозами, густеет…

Акль знает, чего он хочет. Знает, что ему надо сыграть. Да Арта. Живого. За этим самым столом. Улыбающегося. На том самом месте, где только что развалился страшный норман…

— Я сыграю, — шепчет Акль. — Я тебе сыграю, северянин…

Флейта вздохнула легко и светло, призывая душу Луи Да Арта…

И вдруг сорвалась вниз, вниз, в ледяную ночь…

Огель едва не уронил кружку на стол: показалось, будто обожгла холодом. И на столе — изморозь…

Огель мотнул головой, сжал в кулак толстые пальцы, уставился на мальчишку. Дохляк. Щелчком пришибешь, но как играет! Будто сердце в груди трогает… холодом.

Храбр Огель. И знает, что храбр. А тут — кольнуло в груди непонятным страхом.

Молот Тора! Чего он испугался? Мальчишки с палочкой?

Огель засмеялся… Хотел засмеяться. Не получилось. Смех застрял в горле, взвихрилась вокруг метель, взвыла по-волчьи. Вспыхнули в белесой тьме зеленые глаза-угли, проступила из мглы черная волчья башка, разинула пасть…

Музыка оборвалась внезапно. Комната закружилась, Акль ухватился за стол, чтоб не упасть.

Тишина. Только дрова потрескивают в очаге.

Да Арта нет. Но кое-что все же изменилось.

Сначала Акль не понял, что именно. У него было такое же ощущение прозрачной до звона пустоты, когда он сотворил меч для Да Арта. И когда он призывал… тех, суккуб. Акль захотел увидеть, что создала его музыка на этот раз…

Не увидел ничего.

Удивился.

И только несколько мгновений спустя понял: нет, на этот раз он ничего не создал.

Наоборот. Кое-что исчезло.

Кое-кто.

Там, где только что возвышался бычьешеий Огель, было пусто.

Стражники маркграфа — вот они. На своих местах. Такие же, как раньше, только глаза выпучили. А между ними — пусто.

Нож метательный так и лежит на столе. И серебряная монета. А нормана — нет.

Акль вложил флейту в кармашек на поясе, взял со стола серебряную монетку. Стражники так и сидели с раззявленными ртами, пялясь на Акля, не рискуя что-то сделать…

И когда он повернулся и пошел к лестнице, наверх, в свою, теперь уже только свою, комнату, они не рискнули его остановить.

Пришли за Аклем позже, ближе к вечеру. Но к этому времени юноши в трактире Барсука уже не было.