Конунг

Глава шестнадцатая Божий Суд

— Он не дурак, наш государь! Знает, что да Арта трогать опасно, потому и запретил его убивать. — Капитан Петар покачал в руке оловянную кружку. — Вот если бы его кабан на охоте запорол — тогда другое дело. Однако не вышло, — Петар вздохнул.

Он и норман занимали лучший из столов «Щита святого Михаила» — в трех шагах от очага. Большой стол. За ним могли бы устроиться десятка полтора гостей. Однако капитан и северянин расположились вдвоем. И присоединиться к ним никто не смел.

— Он спасся, потому что с железом хорош, — заметил Огель. — И я пока что только одну слабость у него вижу.

Петар отхлебнул из кружки.

— Доброе вино, — отметил он. — И меда в меру. Что может быть лучше доброго вина?

— Лучше доброго вина только доброе пиво, — важно изрек Огель.

— Так о какой слабости ты говорил? — спросил Петар.

— А слабость — его уверенность, — ответил норман. — Таким, как он, всегда кажется, что они неуязвимы. Они столько раз бывали в передрягах, на толщину конского волоса от смерти, и побеждали, что решили: так будет всегда.

— А с тобой не так? — усмехнулся Петар. — Думаю, тебя тоже убить пытались не один десяток раз. Ты не уверовал в свою неуязвимость?

— Не-а! — Огель ухмыльнулся. — Я и он — из разных миров. Луи Да Арт родился на шелковых простынях с золотой ложкой во рту. Потому он и думает, что этот мир — его. А я, капитан, вылез из мамки на колючую солому в стране инеистых великанов. И отлично знаю: тот мир — он мой. И там, в моем мире, для таких, как я, закон только один: убей или умри. А ваша добрая земля, она как ваше винцо: ласкает язык, пахнет летом, и ее лоно слишком нежное для таких, как я. Родись я здесь, стал бы таким, как Беренар. Но я пришел сюда из Йотунхейма, и Йотунхейм пришел сюда вместе с мной. Потому меня так трудно убить. А таких, как Да Арт, тех, кто плоть от плоти вашей Франкии, тех, кто думает, что над ними сам Господь наш щит держит… Знавал я таких.

— И как? — спросил Петар, с интересом глядя на разговорившегося нормана.

— А то, что дохнут они не хуже прочих. Главное, свой шанс не упустить, когда они решат, что все вокруг принадлежит им, и повернутся к тебе спиной.

— А как же Бог? — все же уточнил Петар.

— Бог? В Йотунхейме? — Огель хохотнул. — Тем более и Бог тоже за нас. Вон хоть у епископа спроси.

Тут уж и Петар засмеялся.

А потом Огель сказал уже без всякого веселья:

— Да Арт не должен вернуться в Париж, капитан. И насрать на запрет Эберта. Да Арт знает о смерти мисси Вальбера. Каким бы сыкуном ни был Руго, но такого спустить не сможет. И тогда нам с тобой конец.

— Нам? — поднял бровь Петар.

— Нам, капитан. На нас все и свалят, даже не сомневайся.

— Маркграф не из тех, кто…

Но северянин перебил:

— Из тех самых! Из рожденных с золотой ложкой в беззубом рту. Думаешь, если его сиятельству придется выбирать между ими и нами, каков будет выбор?

Петар хмыкнул.

— Но если Да Арт сдохнет, доносить станет некому.

— И по-твоему король…

— Именно! — вновь неуважительно перебил его северянин. — Король не простит! Но тогда уж все спихнуть на нас с тобой не удастся. Мы все окажемся в тени одного паруса.

Петар молчал. Он пытался найти брешь в рассуждениях нормана, но не мог. Изощренность ума не была одним из достоинств капитана Петара. Сила, храбрость, дисциплина, гордость… Но не ум. Придумывали другие, он исполнял.

— Как там наш барашек? — Огель развернулся в сторону очага, попутно пройдясь взглядом по залу. Те, на кого падал этот вгляд, поспешно отводили глаза. Вспыльчивость северяна росла вместе с количеством пива, исчезавшего в его глотке. И всем было ведомо: количество выпитого на твердость Огелевой руки никак не влияло.

— Дозревает барашек, — сообщил Огель. Порылся в бороде, изловил насекомое и раздавил черным ногтем.

— Маркграф… — пробормотал капитан. — Я ему всегда доверял.

— Доверяй и впредь! — заявил Огель невнятно, ковыряясь в зубах. — Он тебя не подведет! Клянусь яйцами моего коняшки!

— Так он же у тебя мерин, — удивился Петар.

— Вот именно.

Оба помолчали.

— Один королевский мисси сдох, пришла очередь второго, — сказал Огель. — С первым-то ловко получилось. Стоило намекнуть, как он тут же угодил в ловушку.

— Как Беренар и сказал. — Петар приложился к кружке. — Что может быть слаще для настоящего рыцаря, чем убить сарацина?..

— Убить сарацина и забрать его золото! — подхватил Огель, и оба вновь захохотали.

— А что еще он сказал, ты помнишь?

—…Что умного не назовут Верным? — хохотнул северянин. — Так и вышло. Этот вряд ли умнее, раз приперся сюда в одиночку.

— Не в одиночку! — возразил Петар. — С личным музыкантом.

Оба заржали.

— Чую, дозрел барашек, — принюхавшись, сообщил Огель. — Эй ты! Тащи сюда наше мясо!

Когда барашек оказался на столе, разговор прервался на некоторое время. Пока оба не насытились.

— Так что ж с Да Артом делать будем? — рыгнув, первым нарушил молчание Огель.

— Сам же сказал, — проворчал Петар. — Убивать, что ж еще с ним делать? Помнится, ты говорил: дай мне дюжину ребят, и притащу я тебе Да Арта. Живьем или тушкой, но притащу! И что, притащишь?

Огель молчал.

Петар наблюдал за подручным со злорадным интересом. Только что нурман заставил капитана сдать назад. Теперь — наоборот. Не то чтобы Огель струсил, но… опасался. А ведь недавно так уверенно рассуждал о том, что беллаторе надо убить. Хвастал, что уже убивал таких. А теперь, видать, вспомнил, как недавно удирал от рыцаря.

Огель смутился. Потянулся к кувшину, обнаружил, что тот пуст, и заорал:

— Эй ты, собачья сыть! Живо вина сюда!

Трактирщик подлетел — мухой. Сменил пустой кувшин на полный. И испарился.

— Епископ вчера аж визжал, — сменил тему Огель. — Кто против церкви идет — на костер!

— Пустое, — отмахнулся Петар. — У Да Арта в церкви такие покровители, что епископа нашего сковырнут, как ты — вшу. Кровью благородных предков Да Арта можно было б дюжину бочек наполнить, и то не хватило бы.

— Ах ты дьяволово семя и мириад бесов! — вдруг процедил Огель. — Помяни черта — он тут как тут.

В дверях трактира стоял беллаторе Луи Да Арт.

— Капитан графской стражи Петар! — от рыка королевского рыцаря многие вздрогнули, а кое-кто даже поперхнулся. — Властью, данной мне Господом и королем нашим Руго, я обвиняю тебя в нарушении рыцарской клятвы и подлом убийстве королевского мисси рыцаря Вальбера! Я вызываю тебя на поединок Божий! До смерти!