Конунг

Глава четырнадцатая Рыцарь и музыкант

Акль играл. Звуки скользили по самому краешку волшебства, но границы не пересекали. Трогали ее, будто усики насекомых. Изучали. Не превращались в то, что рождает непостижимое.

— У меня от твоей игры, парень, волосы дыбом встают. Глянь! — Да Арт продемонстрировал мощное предплечье, на котором и впрямь встали дыбом короткие рыжеватые волоски. — Слушай, а ты не можешь мне новый палец сделать? Он бы мне пригодился.

Акль перестал играть. Задумался. Вернее, прислушался к себе…

— Нет, — с огорчением сообщил он. — Не могу. Ты с пальцем и ты без пальца — это одно и то же!

Да Арт хмыкнул, но спорить не стал. Рука заживала хорошо, культяпка почти не болела. Так что есть палец или нет его — не так уж важно. Рыцарь Да Арт и без пальца остался рыцарем. Воином Христа. Значит, по сути мальчишка прав.

— Ты колдовать-то еще будешь? — спросил Луи.

— Творить, — поправил Акль. — Колдовство — от диавола, а я творю. Музыкой. Ты меч свой освятил, так? И он не исчез, не изошел смрадным дымом, как стало бы с орудием зла.

— Эк ты сказал! — восхитился Луи. — Может, тебе в монахи податься?

— Это монах и сказал, — ответил Акль. — А я лишь повторил. Не от зла моя музыка.

— Ну да! Суккубы эти твои, девки-бесовки, точно уж не от Господа нашего! — фыркнул Да Арт. — Нечисть!

— А может, и не нечисть, — вздохнул Акль, откладывая флейту. — Их же обеих сразу… Так что, может…

— Не может! — отрезал Да Арт. — Одна тебя уже жрать начала, вторая… тьфу! — Луи плюнул через левое плечо, на котором, как говорили знающие люди, сидел личный бес-искуситель человека. — Ты когда в следующий раз этакое творить станешь, меня сначала дождись. А то ведь не поспею. Да, забыл сказать, с утра человек из замка прибегал: маркграф нас на пир зовет.

— Нас? — удивился Акль. — И меня?

— Я и сам удивился, — пожал плечами Да Арт. — Не похож маркграф Эберт на того, что в своем саду каждую певчую птичку поименно знает. Но вот, позвал. Меня и тебя. Акля-музыканта. Так что повезло тебе. Сыграешь для его сиятельства. Только уж без этого… творения. Понравишься — может, и ко двору тебя возьмет.

— А ты? — испугался Акль. — Гонишь меня?

— Думай, что говоришь, — нахмурился Да Арт.

— Прости! Не сердись! — еще больше испугался Акль. — Я не… Я не понял… насчет придворного музыканта.

— Я не сержусь, — Луи похлопал друга по спине здоровой рукой. — Со мной опасно. Я — беллаторе короля, но король далеко, а Эберт — близко. Меня он тронуть, может, и не рискнет. А тебя может. Просто чтобы досадить мне. Если ему понравишься, будет безопаснее.

— Я постараюсь, — пообещал Акль не очень уверенно.

— А теперь сыграй мне что-нибудь, — попросил Да Арт. — Только без этого… — Он неопределенно махнул правой рукой. — Просто сыграй что-нибудь. Веселое.

Главный зал замкового донжона мог вместить несколько сотен пирующих. Сейчас здесь было меньше. Человек шестьдесят.

Акля усадили в самом конце стола — с пажами и юными отпрысками не слишком благородных слуг маркграфа. Не слишком благородных, но имеющих право носить оружие. Акль когда-то тоже имел такое право. По отцу. Который был свободным горожанином и членом гильдии. Отец этим правом не пользовался. Акль — тоже. Его оружием стала флейта.

Соседи Акля набивали животы. Остатками того, что не доели те, кто сидел повыше. Впрочем, блюд было много, и уйти голодным никому не грозило.

Акль ел мало. Он смотрел. Пиршественный зал был длинный, узкий и высокий — потолочные балки терялись в темноте, хотя факелов на стенах было довольно. Еще на стенах, порядком закопченных, в обилии висело оружие и охотничьи трофеи: головы оленей, кабанов, медведей. Самое лучшее — ближе к помосту, на котором восседали сам маркграф Эберт, его брат Беренар и еще человек десять из тех, что поблагороднее. Да Арта Эберт усадил по левую руку от себя. Честное место и честь заслуженная. Да Арт ведь не только беллаторе короля, но и потомок одной из знатнейших фамилий Франкии. И земли, которыми сейчас правит его старший брат Доминик Да Арт, пожалуй, побогаче Лилльской марки.

Аклю было интересно. Нет, на благородных пирах он уже бывал. Не за столом, конечно, а как приглашенный веселить господ музыкант. Тогда разглядывать пирующих Аклю было некогда. Вышел, сыграл — и в людскую, к слугам, где музыкантам вручали плату за веселье: горсть монет, чаще медных, чем серебряных. И тоже кормили остатками с господского стола. Теми, что не подъели нынешние соседи Акля.

Акль наблюдал и за Луи. Да Арт выглядел веселым. Так же, как и брат маркграфа, его милость Беренар. И девушка рядом с ним. Акль знал, что ее зовут Алионель и она — воспитанница маркграфа. В Лилле об этом знали все. Еще говорили, что она — любовница Беренара, и в это верилось. Они подходили друг другу. Оба веселые, красивые, знатные.

А вот сам маркграф Эберт не веселился. Глядел сурово, ел много. Пил тоже. И еще: за графским столом не было епископа. Что бы это значило?

… Кто-то тронул плечо Акля. Слуга.

— Его сиятельство зовет тебя.

Зовет — надо идти.

— Музыкант… — пробормотал Эберт. Глаза у маркграфа тусклые, покрасневшие. Смотрит будто сквозь тебя. — Сыграешь мне.

Акль поклонился. Низко. Распрямившись, поймал взгляд Алионель…

И пропал.

Маркграф сделал знак глашатаю, тот набрал воздуху и рявкнул оглушительно:

— Тишина! Молчать всем!

Все замолкли. Даже карлики посреди зала перестали возиться и сели на пестрые задницы. Приказ маркграфа не выполнили только псы, но тут уж ничего не поделаешь.

— Ну, — рыкнул Эберт, вперив в Акля недобрый взгляд.

Акль поглядел на Да Арта. Тот ободоряюще кивнул, мол, не робей.

Но Аклю всё равно было страшно… Пока он не поднес к губам флейту и не взял первый звук. Пока вновь не окунулся в синие глаза Алионель.

Через пару минут его уже слушали все, даже псы. Музыка взлетала и падала, вилась, плелась и околдовывала…

Алионель.

Акль играл для нее. Он играл ее. С трудом удерживаясь на той грани, что отделяет звук от воплощения. Акль помнил, что обещал другу не творить. Но Алионель была божественно хороша. Музыка рисовала ее, как кисть рисует на холсте. Алионель была неизмеримо прекраснее той, кого Акль пытался недавно вызвать из небытия. Прекраснее всего, что он мог представить. Сейчас Акль понимал это и удивлялся, что смел соревноваться с Господом в искусстве творения.

И он воспевал Божье чудо, не дерзая соперничать со Всевышним.