Конунг

— Ага, — сказал чужой голосом, похожим на голос того Павла, но — только похожим. Голос этот шел как будто не изо рта. — Знакомая девочка. Хорошая девочка. Жаль, что у нас с тобой было мало времени. Мы могли бы неплохо провести время. Вместе! — Чужой осклабился, и стало видно, что во рту у него всё красное. Иринке показалось, что язык у него раздвоенный. А может, это свет так падал…

— Не будем спешить, детка. Куда спешить, если впереди — бесконечность! Как тебе это, крошка? Бесконечность!

Чужой не засмеялся — загрохотал и завыл, как вагончик американских горок.

Иринка не понимала, о чем он. Да и что тут понимать… Малыш на руках обхватил Иринку за шею, спрятал личико у нее в волосах.

Иринка напряглась, готовая удирать, хотя понимала, что с малышом ей точно не убежать, а бросить его она не сможет.

— Иди ко мне, — позвал чужой. Голос у него стал масляный.

Чужой протянул руку… Иринка увидела эту руку близко-близко… На запястье — круглые часы без цифр, только с палочками. На циферблате — крестик, а под крестиком надпись по-английски: «Vacheron Constantin»…

Чудовищный рев накатился сверху, ударил, как снеговой заряд: Иринку обдало холодом… Зато чужой отпрянул.

— Дура! — рявкнул он. — Брось его! Выкинь каку!

Язык у него уже был не раздвоенный, а обычный. И лицо стало нормальное, человеческое. Очень даже красивое лицо. И мужественное. Почти как у Киану Ривза. Иринка всегда мечтала о таком… друге.

Нет, не так. Не о лице она мечтала. О любви… «НЕ ВЕРЮ!»

Личина прекрасного принца осталась, но сквозь нее буграми и сполохами проступал… чужой!

— Зачем? Не смей! Пропадешь! — Чужой хотел удержать ее, но протягивать руки больше не рискнул. — Идем со мной, дурочка! Со мной, туда… — взмах в сторону дымящихся развалин… И нет никаких развалин. Синь и белизна морского побережья, утопающие в зелени виллы… То, что Иринка никогда еще не видела воочию…

И не увидит! «Всё равно не верю!»

Нет там ничего.

Теплое дыхание малыша согревало шею. Оно было настоящим и отделяло Иринку от морока.

— Ну, твое дело, — равнодушно сказал чужой. — Каждый видит то, что хочет видеть. А попробуй-ка разглядеть что-нибудь там! — Чужой махнул рукой. Проплывший полупрозрачный клок тумана заслонил его руку, и сквозь него рука эта вдруг показалась Иринке чудовищной, перевитой черными жилами лапой. На которой совершенно неуместными были дорогие стильные часы.

Чужой повернулся и зашагал прочь. Теперь, со спины, его было не отличить от настоящего дядьки в шикарном костюме. Но Иринка знала, что это тоже морок, потому что костюм был чистенький.

Но куда теперь идти?

Иринка оглянулась и не увидела ничего. Белесый туман, в котором взблескивали искры-снежинки.

Иринка сделала шаг… Грозный рев возник ниоткуда. Он шел со всех сторон. Иринка застыла, страх сковал ее.

Малыш завертелся на руках, пытаясь высвободиться:

— Пусти меня! Пусти! Там мама!

Иринка не видела ничего, кроме искристого киселя, но малыш просил так жалобно, что она всё-таки послушалась: не выпуская крохотной ручонки, поставила малыша на спекшееся крошево, которое когда-то было землей.

Малыш тут же с неожиданной силой потянул ее вперед.

Иринка пошла, осторожно переставляя ноги… Туман был вокруг. Он щекотал ноздри и сгущался капельками… Иринка споткнулась. Ручонка выскользнула из пальцев…

— Эй! — вскрикнула Иринка. — Эй! Подожди… — Она вдруг сообразила, что не знает, как зовут малыша. Почему не спросила?

Топоток маленьких ног потерялся в тумане. Иринка осталась одна.

Она обернулась и поняла, что еще может выйти. Темные силуэты проступали сквозь пелену.

«Нет уж! — с ожесточением подумала она. — Пусть я не вижу, куда мне идти, зато я точно знаю, куда я не пойду!»

И осторожно начала отступать от границы, от развалин и вилл, от чужого.

Странно, но граница эта всё никак не удалялась. Иринка пятилась и пятилась… И с каждым шагом ей становилось всё легче и легче. Будто вот-вот с ней случится что-то невыразимо прекрасное…

Иринка вспомнила это чувство. С таким она сегодня уходила из дома. Красилась, одевалась, прятала в сумочку подаренную Алешей шоколадку.

И тут за спиной знакомый голосок неуверенно и очень отчетливо произнес:

— Ивка…

Иринка вздрогнула и остановилась. Зачем-то закрыла глаза.

— Ивка! — Намного увереннее, чисто и звонко, радостно: — Ивка!

Уже не за спиной. Совсем рядом…

Иринка проглотила комок в горле, открыла глаза… И засмеялась. И побежала, легко и невесомо, вслед за махонькой шустрой фигуркой, радостно подпрыгивающей и приплясывающей, туда, где двигались в голубоватом сиянии неясные, но очень свои… И на бегу она точно так же подпрыгивала и приплясывала от невыразимого бессмысленного счастья, какое бывает только в самом раннем детстве, и не думала ни о чем, потому что знала наверняка: что бы ни случилось с тем миром, в котором она жила прежде, для нее, для таких, как она, всё будет хорошо…