Страница 47 из 56
Остающихся это устраивало. Митя был человеком мягким, в вопросах дисциплины рассчитывал больше на сознательность кружковцев, нежели на страх. А вот перед «босяками» страх был, хотя Учитель категорически запретил рукоприкладство. Да разве такому человеку, как Гриня, чтобы запугать человека до полусмерти, требовалось поднимать на него руку? Ха-ха-ха… Одно его присутствие наводило ужас. Не удивительно, что когда «босяки» во главе с Михаилом Васильевичем скрылись в долгих летних сумерках, в лагере вздохнули с облегчением. Правда, злоупотреблять внезапно обретенной свободой не стали. Вымыли в речке посуду. Пригасили костерок, добавив в него сырых веток, чтобы дымом комаров отгонять, да и забрались в палатку.
Честно пытались заснуть, но сна не было ни в одном глазу, и потому принялись слушать Борю Антонова по прозвищу Борант, который был мастер байки травить. Сначала его слушали вполуха, — речь шла о каких-то алкашах, трое суток подряд надиравшихся в поселковом шалмане, — но потом втянулись, по опыту зная, что навигатор второй позиции зря воздух сотрясать не станет. Если уж взялся рассказывать, значит, жди увлекательной интриги, резкого сюжетного поворота, ну, или хотя бы — неожиданного финала. Боря знал, что «экипаж» внимательно к нему прислушивается, а потому никуда не спешил. Ни дать ни взять — легендарный сказитель Боян.
— Ну мужики накатили, показалось — мало, а в кармане шиш, — вещал он. — Вот и решили разжиться мелочевкой у сердобольных прохожих. А на дворе зима, мороз трескучий, темнеет рано, день будний, народ по домам сидит. Алкаши потыкались туда-сюда… Холодно, а они с себя все теплое давно пропили. Хотели было обратно в шалман завалиться, как вдруг наткнулись на…
— Милиционера? — предположил бортинженер Коля Степанов по прозвищу Хлюпик.
Борант выдержал приличествующую паузу и почти шепотом продолжил:
— …чужака. Алкаши даже не сразу допетрили, что это чужак… Ну и как водится, задали пару наводящих вопросов… Систему распознавания «свой — чужой» знаете? Ну вот и они так. С какого раёна? Да кто там у вас смотрящий? Чужак в натуре не втыкает, что к чему. А выпивохам только того и надо. Можно обчистить и отвечать за беспредел не придется. Ну и самый отмороженный из них, не продолжая дискуссии, съездил чужаку по рылу. Вернее, он думал, что чужаку, а вышло — собутыльнику! Причем самому смирному и безвредному из них. А затем — и менее смирному. Чужак отправился своей дорогой, не получив ни единой плюхи и пальцем не пошевелив. А эти придурки еще долго потом мутузили друг дружку…
Когда «экипаж» отсмеялся, Эрик расстегнул спальник, выбрался из него, сел, зажег фонарь «летучая мышь», словно хотел видеть лица друзей.
— А знаете, кто это был? — вдруг спросил он. — Ну — чужак…
— Колдун? — с улыбкой спросил Митя.
— Не-е, гипнотизер, — хихикнул Коля.
— Пришелец, — хмыкнул Боря.
Эрик покачал головой, не разделяя веселья «экипажа».
— Учитель, — тихо, но твердо сказал он.
В палатке повисла неприятная тишина. Почему-то никого не обрадовало, что Михаил Васильевич так лихо расправился с отморозками, не тронув их и пальцем. Это было странно. Он же был для них Учителем с большой буквы. Они восхищались им. Поражались глубине его познаний. Восторгались талантом художника. Но оказывается — не только. Было еще какое-то чувство, которое они испытывали к нему. Не боялись же они, в самом деле, Михаила Васильевича — человека порой строгого, но неизменно справедливого?
Ну почудилось как-то Эрику Флейшману, что Учитель на миг превратился в чудовище, но это же ерунда. Мгновенное наваждение, вызванное перенапряжением и чувством вины. В конце концов, жизнь устроена так, что четырнадцатилетнему неглупому начитанному пареньку всегда есть чего бояться. Родительской взбучки. Встречи с хулиганом в темном переулке. Двойки по сочинению. Однако чувство, испытываемое кружковцами к Михаилу Васильевичу, не походило на эти примитивные страшки.
Самое странное, что кружковцы никогда не обсуждали этого между собой. Конечно, непривычны они были к таким взрослым разговорам. Книжки, фильмы обсудить, посплетничать об одноклассниках, байки потравить, помечтать вслух о будущем — сколько угодно, а вот высказать то, что тревожит и волнует по-настоящему, — ни-ни. Не поймут, да еще и дразнить начнут, но сейчас-то все они в одной лодке! Вернее — в «летающей тарелке», как назвал однажды нарисованный Учителем дискообразный звездолет юморист Борант. И пусть «тарелка» эта существует лишь в воображении, они — четверо малопихтиских пацанов, мечтающих о звездах, — должны научиться понимать друг друга с полуслова. Как полагается настоящему экипажу. Однако легко сказать — должны. А как это сделать? С чего начинать?
— Слушай, экипаж, — сказал вдруг пилот-навигатор первой позиции, которому все эти мысли давно не давали покоя. — А вы никогда не задумывались, к чему нас готовит Учитель?
— То есть? — опешил Митя, считавший себя самым информированным из кружковцев. — К поступлению в вузы, конечно. Я лично хочу на механико-математический факультет МГУ поступить.
— А я в МВТУ имени Баумана, — откликнулся Коля.
— А я в летное училище, — сказал Боря. — Оттуда и в космонавты берут…
— Туго соображаете, экипаж, — попрекнул их Эрик. — Я не спрашиваю, куда вы поступать намылились. Я спрашиваю, для чего мы понадобились Михаилу Васильевичу.
— Странный вопрос, — пожал плечами Митя. — Он же учитель. Расширяет наш кругозор. В игровой форме передает нам новейшие сведения из области техники и точных наук.
— Ладно, — вздохнул Эрик. — попробую зайти с другого конца. Вот ты, Митяй, лично чему научился?
— Я знаю все крупные звезды Главной последовательности, — с гордостью принялся перечислять староста кружка. — Могу с точностью до градуса определить положение цефеид относительно северного и южного полюса Галактики…
— Молоток, — желчно похвалил его Эрик. — Возьми с полки пирожок. В астрономы тебя возьмут с полпинка.
— Ну, а я о чем говорил! — обрадовался Митя.
— Ты думаешь, ему на самом деле нужен великий астроном Судаков? — усмехнулся Эрик. — А также — выпускник Бауманки Степанов и будущий летчик-космонавт Антонов?
— Ну да! — сказал Митя. — Думаю, он будет гордиться нами, если мы станем, кем захотим. Он же — Учитель!
— А я думаю, ему нужно от нас что-то другое…
— Да не тяни ты резину, Очкарик! — взъярился Боря, меньше других кружковцев любивший абстрактные разговоры. — Говори толком.
— Да не знаю я! — огрызнулся Эрик. — С вами хотел посоветоваться, а вы тупые, как ишаки…
— А по шее получить не хочешь? — осведомился Боря. — Я хоть и не «босяк», но тоже накостылять могу будь здоров.
— Кулаками махать много ума не надо, — парировал Эрик. — Мозгами шевелить куда труднее. А вдруг Михаил Васильевич не тот, за кого себя выдает?!
— Во загнул! — восхитился Коля.
— А может, ты фантастики перечитал, Очкарик? — с деланным сочувствием спросил Боря. — Вот и мерещатся тебе повсюду пришельцы да шпиёны. Правильно предупреждал Михаил Васильевич — не читайте этой лабуды, только мозги застудите.
— Да ну вас! — отмахнулся от них Эрик. — С вами не поговоришь по-человечески…
Он решительно выбрался из палатки и зашагал к реке. Луна зашла, и лишь слабые отблески звездного света играли на перекате. Эрик остановился в нескольких шагах от воды, с наслаждением вдыхая прохладный воздух. В безлунном небе безраздельно царил Млечный путь, мерцающей дугой охвативший небесный купол от горизонта до горизонта. Пилот-навигатор первой позиции поймал себя на том, что смотрит на звезды по-другому, нежели прежде. По-хозяйски, словно уже не раз прокладывал курс гравитационного корабля между ними. Обида на «экипаж» проходила. Что с них возьмешь, в конце концов? Сосунки. Привыкли с детского сада играться в луноходы и ракеты. Вот и теперь не понимают, насколько это серьезно — звезды.
Глава 37
Изба старшего егеря-охотоведа оказалась совсем тесной, что очень удивило Старыгина-младшего. Он-то помнил ее совсем другой: просторной, с огромной печью, куда они любили забираться с Алькой Казаровой, когда им было лет по семь-восемь. Потом Алька почему-то стала стесняться. К четырнадцати годам она вообще чудная стала, задумчивая не по делу. Нет-нет, да и засмотрится на веснушчатую свою физиономию в стареньком, с облупленной амальгамой, зеркале, что висело в простенке между рукомойником и окном. Борька только возмущенно фыркал — было бы на что засматриваться!