Неуязвимость

«мы небо…»

мы небомы небомы не боимсямы море, нас море под этим ливнеммы тысячелицыстотысячелицымы голос, звучащий светло и длинномы больше страхамы смех сквозь грохотмы древний голос страны свободнойи нас не тронети нас не скроеттрусливое, тёмное и слепоемы говорим, что Россия – нашамы говорим, что она спасётсямынебоимся, и это значитмы говорим – и выходит солнце

Незабудки

…И тогда пришла Она к Марье и в ноги упала ей.Говорит: «Хоть ты защити меня, обогрей!»«Посмотри, – говорит, – до сих пор я вся в синяках,не болят они больше, да всё не сойдут никак».Говорит: «И к подругам ходила я, и к ментам,лезла в п|етлю – а он обещал, что найдёт и там».«Здесь же, – плачет Она, – голубые цветы цветут,сделай, Марья, чтобы меня не нашёл он тут!»Марья гладит по голой спине её, вся звеня.«Сколько вас, – отвечает, – здесь таких у меня!Становись, – говорит, – вот сюда, как есть, босиком,становись, – говорит, – голубым-голубым цветком».…И смотрела Она, становясь голубым цветком,как из их квартиры его волокли менты.И орал он, но голос Ей был уже незнаком,и впервые Ей не было страшно до тошноты.У подъезда шептались старухи. Курил сосед.Сыну лет четырёх мать прикрыла глаза рукой.И на всё это падал бескрайний, звенящий свет —не сентябрьский, а какой-то совсем другой.А потом голубое настало вдруг забытьё.Позабыла Она несчастное тело своё,позабыла имя, голос, лицо и быт,так и стала цветком средь таких же цветов голубых.И глядит на них Марья.И шепчет: «Ни там, ни тутне найдут они вас. Не найдут они вас. Не найдут».

«Настоящей любовью накрывает не сразу…»

Настоящей любовью накрывает не сразу,а потом – через месяц-дваили годик-два.Потому что судьба, она, может быть, и зараза,но всегда права.Так сначала вдоволь попьют твоей сладкой кровида закусят мозгом,а потом вдруг сидишь ты и видишь этот точёный профиль,глаз отвести не можешь.Потому что это не профиль, а готическая архитектура,ну а локон – почти Мадоннин…Ты сидишь, словно Божий дурак или Божья дура,и потеют ладони.А тебе человек рассказывает же что-топро чужие интрижки, про валютные курсы.И не знает, что сердце твоё – чёртов сгусток шторма,что твоё молчание – это почти искусство.Человек говорит, ты любуешься нервным ртом,нежных рук лебедями по тёмной глади коленей.А вокруг прорастает отложенное на потоми сменяют друг друга десятки земных поколений.Только вы всё сидите, друг другом любуясь до одури,точно Папка Небесный решил, мол, да ну вас, лодыри,и впервые, наверное, сжалился над тобою.Слушай, слушай про доллары, чьих-то детей и погоду, инет, не бойся смерти, не бойся рая.Там же небо совсем как глаза её – голубое.Там же в принципе все только светятся, не сгорая.

Дорога-дом

Ори, целуйся, дерись, ишачь —ничто тебя не берёт.И лишь когда пора уезжать —тоска открывает рот.Неважно зачем, от кого, куда,плевать на сколько и с кем,стоишь и смотришь в свой чемодан,пустая, как манекен.И твой чемодан распахнут, как роттой самой тоски дурной.Но как бы хотелось наоборот —всегда уезжать, как домой!Неважно зачем и куда – не суть,плевать, на год или час.Ты хочешь легко отправляться в путь,как будто бы вся лучась.И твой чемодан закрывает пасть,как маленький сын кита.И те, от кого веселы, толпясь.И солнечно там – куда.Ты знаешь, что все они будут тут,когда ты вернёшься к ним.И дом твой – дорога. И птицы поютнад этим домом твоим.

Дракон

Путешественники пахнут краями, откуда вернулись.Когда отец прилетал из Китая, куда за товаром гонял                                                                    в девяностые,из куртки его пахло пряно и громко, гвалтом                                                                 пекинских улиц,бензином, огоньками на красных пагодах.Живыми драконами, тёмными, как кровь венозная.Вот как пахло от всех вещей папиных.Он вынимал из кармана жвачку или какую-нибудь ерунду,всю исписанную долгими чёрными иероглифами,и я осторожно подносила её ко рту,и нюхала, нюхала, даже почти не трогала.Когда я возвращаюсь с гастролей, мои вещи пахнут,конечно же, по-другому.Чужими сигаретами, чужими квартирами, коих                                                                     было немало.Церковными свечками, не знавшими огня драконьего.Духами всех, кого я там обнимала.А потом одно отправляется в стиральную машину,второе – к друзьям на полочку, а третье – в мусорку.И запах куда-то девается. Но ведь не им же единым                                                                           мы живы,он же, в конце концов, не хлеб и не музыка.Про путешественников есть другая важная штука,помню по папиным возвращениям из Китая.У них (у нас) в глазах всегда остаётся что-то,что мы выбрали в миг, когда покидали.Вот в моих, например, навсегда – рожки Кёльнского                                                                                собора,купола Киевской лавры.Питер – весь. С какой-нибудь крыши, само собою.Вороны Тауэра, угловатые от прохлады.А в глазах папы, вернувшегося из Пекинараз, наверное, двадцать и в целом к сантиментам                                                                      не склонного,до сих пор живут не пейзажи из кино —лент с Джеки Чаном, а искры огня драконьего.Я нигде, нигде, нигде не встречала дракона живого,впрочем, как и те, кто кроме папы бывал в Китае.И поэтому папа вёз отважно огонь его намкак то, чего в девяностые больше всего не хватало.Девяностые. Мне три с половиной.Столько же остаётся до новой эры.Бабушка смотрит за стенкой свой детектив любимый,мама читает мне сказку про храброго пионера.Небо в окне ледяное и чёрное, как кока-кола,лампочки в люстре круглые, как чупа-чупсы.И я говорю маме: «Давай заведём дракона?»И смеюсь от какого-то радостного предчувствия.А потом врывается папа в ночи в наш бытгромким запахом улиц Пекина, миллиардом китайцев сразу,я взлетаю в руках его к люстре (ну-ка, кто тут у нас неспит?!)прямо в синей пижаме своей и с дурацкой улыбкойсвоей.И я вижу драконье пламяу папына дне левого глаза.И на дне правого глаза.И спросить стесняюсь. Но становлюсь сильней.