Страница 19 из 28
— Или высокий интеллект, или здоровая генетика, — непонятно прокомментировал док.
Шепард засмеялся и вышел, ничего не сказав. Реджи велели одеваться и готовиться к спуску.
С высоты сорока километров Шелезия выглядела одноцветной и желтоватой, как ослиная моча, но скучно было только первые десять секунд. Лететь со скоростью шаттла в железной бочке еще куда ни шло, зато крутиться как пропеллер вместе с аппаратом оказалось совсем тошнотно То есть никто его не спрашивал, отсутствие воздушных потоков не позволяло маневрировать достойно. Почувствуй себя носком в стиральной машине, йес! Была бы еще связь, но чертова планета глушила все сигналы с тридцати пяти километров с добросовестностью особиста. Хорошую страховку просто так не заплатят. И тот очкарик говорил что-то про микротрещины в обшивке, мол, даже одна его убьет. Интересно, как? Он-то всяко больше микротрещины. Знал бы, где она будет, заткнул бы ее пальцем, он читал такое про плотину, и там сработало, ну а тут-то…
Купол парашюта рванул вверх и разместил его болид в правильном положении относительно желтой земли. До того, как Реджи вылезет и начнет шевелиться на поверхности, на корабле не будут знать, жив он или нет. Надо будет помахать им рукой. Хотя нет, этого в инструкции не было. Было пятно, определенное как безопасное, следовало там сидеть и не рыпаться, прислушиваться к себе и все такое. Он же не макака, он справится.
Шелезия встретила его приземление песчаным облаком, забившим всю видимость, пришлось вылезти и почистить обзорник руками. Больше пыль, чем песок, конечно, но контракт он не нарушил, в капсуле продолжал оставаться одной ногой. После этого он сделал то, что было велено, — развернул оранжевый сигнальный маяк на крыше. Защитный костюм ему снимать запретили под страхом смерти, но это он и сам не собирался делать, что он, дурак, без трусов сидеть на чужой планете? А про респиратор ничего не говорили, поэтому, наверное, его можно снять. Атмосфера ведь пригодна для дыхания? Ну и все.
Он посмотрел на часы, которые ему приказали сразу достать из специального контейнера и завести — механика. Такой диковинки он сроду в руках не держал, покрутил осторожно колесико на боку корпуса и послушал — тикают. Отсчет премии, ха.
Реджи проверил фильтры в отверстиях капсулы, потрогал упаковки с водой, пакеты с пюре, порошки-таблетки — снабдили будто на год отправили, а не на сутки. Белый лист блокнота глядел на него вызывающе. Позже он там что-нибудь напишет, но пока нечего. Был бы хоть пад с собой, посмотрел бы одно кинцо симпатичное, но пад ему не дали. И вообще никакой электроники не дали, в капсуле все было механическим или на ручном управлении. Оно и правильно, если техника сойдет с ума, как он поймет, что это она спятила, а не он?
И всё-таки, что бы такое записать в блокнот? Голод? Нет, пока есть не хочется. Пить? Не хочется. Поспать? Отлить? Тоже мимо. Хоть бы где кольнуло или зачесалось…
Он пересел поближе к стеклу и уставился на каменистую поверхность, занесенную желтым песком. В поле зрения находились какие-то провалы в земле, но слишком далеко, туда нельзя. Нарушишь условия контракта — не видать оплаты. Чем бы все-таки время убить? Мелькнула одна мыслишка, память даже подкинула подходящую картинку, но Реджи прогнал ее как недостойную высокой миссии, хотя костюм стал немного жать спереди, потом это неудобство прошло.
Он посвистел, как научился в детстве, спел весь репертуар армейских частушек, нарисовал на листе точку, а потом тире. Страницы в блокноте были пронумерованы, и он спохватился — вырвать будет нельзя. Часы подлейшим образом показали, что прошло только двадцать минут, еще десять он потратил на то, чтобы посчитать, сколько ему осталось сидеть в бочке. Получалось, тысяча триста восемьдесят минут абсолютно пустого времени. Музыки нет, кино нет, с друзьями не початишься, за окном тоска, и выйти нельзя.
Он достал из ящика упаковку пюре и надорвал край — все-таки развлечение. Жижа оказалась питательной, но не вкусной, после второй пачки третья пошла уже с трудом. Вода тоже не виски, много не выпьешь. Да и облегчаться он надеялся как можно реже, поэтому сделал глоток и сунул упаковку обратно.
Время тянулось прозрачной гелевой массой. От нечего делать Реджи нашел нехитрое развлечение — раскачиваться и укачивать самого себя. Забавно, что через пять минут такого качания, если не открывать глаза, ощущения продолжались уже без его участия — вестибулярке тоже скучно. В какой-то момент он даже задремал, но подпрыгнул резко, как от удара, и сразу посмотрел на часы — твою мать, всего пятнадцать минут спал? О, а может, сутки прошли и стрелка показывает то же время, но двадцать четыре часа спустя?
— Да хрен там плавал, — ответил он сам себе. — За сутки мне бы мочевой пузырь разорвало уже.
Мочевой пузырь не подавал признаков жизни. В обзорнике ветер лениво шевелил песок на лысом просвете с дырами, выглядело это уныло.
Что они вообще забыли в этой заднице вселенной? Хоть бы что интересное, трава там или птички, да хотя бы ископаемые какие, а то ведь об этой Шелезии никто никогда не слышал, пока его не вызвали к командиру и не предложили этот контракт. Секретный. А что в нем секретного? Аномалии какие-то? И что тут такого, кроме того, что электроника через час дохнет? Таких аномалий и на других планетах по пяток на пучок. Может, тут пришельцы водятся?
Эта мысль заставила его внимательнее посмотреть на дыры в земле, вдруг пришельцы — черви?
— Тоже херня, — сказал он вслух, больше для того, чтобы дать работу ушам, затосковавшим в тишине. — Чего им тут жрать?
Жрать определенно было нечего, если не считать камней. Черви-камнееды? В кино показывали такое, но то кино, а то реальность. Куры вот клюют камни, но мелкие, и только потому, что у них зубов нет, а камни им еду перетирают, то есть жратва нужна все равно. И были бы тут черви, ему бы ствол дали, а не блокнот. Значит, нет тут никого.
Реджи опять поднес часы к глазам — ну что ты будешь делать с проклятыми?
— Дважды два — четыре, — громко сказал он. — Дважды три — шесть. Дважды четыре — восемь. Дважды пять — десять. Одиннадцать на одиннадцать…
Последний пример оказался неудачным, он точно не помнил, сто двадцать один или сто одиннадцать, а проверить подсчетом на листочке было нельзя. Может, уже пора написать на нем что-нибудь, чтобы не сказали, что он не работал? Например, что хочется пить?
Сказано — сделано. Лист уже не выглядел таким пугающе чистым, и дальше Реджи изобретательно продолжил тему отсиженной левой ногой. Нет, он научно написал, как его учили — нарушено кровообращение, но все равно. Когда вторая тоже затечет, можно будет и про нее написать. Затея его увлекла. Ну-ка, ну-ка, что там еще происходит в его организме? Например, повышенное потоотделение в области задней части головы существенно? Или надо писать — зона роста волос?
Он смахнул каплю пота с шеи и продолжил свой научный труд. Усиленная перистальтика кишечника — годится, хотя потребовалось привстать, чтобы эта самая перистальтика пришла к логическому завершению после белкового обеда. Правда, не совсем она пришла, но день еще долгий впереди, писать про что-то надо. Почему бы не про неприятные ощущения в области желудка? Они ведь даже болевые отчасти, так что извините.
После смены позы Реджи торжественно квалифицировал эти ощущения как мигрирующие болевые (пригодилось слово). Он пощупал живот, на всякий случай спустил руку ниже и потрогал мошонку, на это простое действие отозвалась почему-то только правая тестикула, и Реджи тоже это добросовестно записал. Можно еще смерить температуру до кучи, у него тут есть градусник с железкой, пусть поработает.
Стрелка на термометре прыгнула к тридцати семи и остановилась. Это уже повышенная температура или нормальная? Вообще, он, конечно, вспотел, но все-таки нормальная температура у человека тридцать шесть и шесть, поэтому записать надо.
Научная работа порядком его утомила. Реджи похвалил себя за то, что не пошел в колледж, иначе занимался бы такой фигней всю жизнь. Он откинулся назад и попробовал улечься на спине, но боль переползла в низ живота, и пришлось лежать на правом боку, где это не так чувствовалось.