Страница 20 из 25
А её муж? Мой дед? С ним тоже что-то стало, не то, недоброе? Хотя что может стать недоброго с таким человеком… в смысле, он сам по себе был далек от понятия добра.
— Почему вы её бросили? — задаю вопрос в сущности глупый. — Мою маму?
Потому что мама была чужой им.
Человек.
И косвенно виновный в смерти моего отца. А значит, спрашивать надо не о том.
— И меня? Почему вы бросили меня?
Мёдб чуть склонила голову.
— Ей было не место среди детей Дану. Моего внука любили. И многие девы готовы были бы сразиться за право взойти на его ложе.
А тут какая-то…
Человек.
Обычная. Не слишком красивая с их точки зрения. Не родовитая. И с кровью проклятой.
— Смерть его наполнила болью и гневом их сердца.
— И оставаться среди них было бы небезопасно, — завершил Лют. — Кто-то точно не удержался бы.
— Именно, — согласилась Мёдб. — Да и она сама не пожелала остаться. Она была довольно разумна. И моя подруга сказала, что готова принять её.
И приняла.
Та, неизвестная мне ведьма, которая ушла то ли до моего рождения, то ли вскоре после, потому что я в упор не помню её.
— Когда ты родилась, твоя мать отнесла тебя к дубу и положила у корней его. И мой сын пришел взглянуть на дитя. И увидел, что кровь Дану погасла, погасив и ту, другую.
Вот что значит, проклятое.
Никаких истинных проклятий, скорее просто происхождение. Я могла бы быть принцессой рода Дану… или кто там у них есть. Или же скромной девицей в забытой богами деревне. Жила бы, как живут все, пасла бы гусей, коров и не надеялась на большее.
А вместо этого…
Ничего.
— Ты родилась человеком. Обыкновенным.
— И потому не представляла интереса для детей Дану.
— Именно.
— Но ты… ты же приходила, — я все-таки не понимаю. Пытаюсь вот. Честно пытаюсь, но все равно не понимаю. — И что стало с той женщиной, которая… Барвиниха?
— Да, люди называли мою подругу этим смешным именем. Она ушла. Она прожила долгую жизнь и устала. Но вам, овеянным силой, тяжело уходить. Твоя мать не могла бы принять эту силу, ибо кровь её отвергала подобное. А ты — иное дело. Ты была пуста и чиста, как прибрежный песок. И она написала на нем слово.
А я получила силу.
С нею и шанс.
— Так зачем ты приходила? — я смотрю в разноцветные глаза Мёдб, понимая, что именно хочу услышать. Что она полюбила меня. Что видела во мне память о внуке. Что хотела защитить, уберечь… что не могла поступить иначе. Скажем, сын её запретил вмешиваться.
— Не знаю, — Мёдб тоже понимала, но не стала лгать.
Не захотела?
Не сочла нужным?
— Сперва по привычке. Потом… ты видела меня даже когда иные люди были слепы. И ты слышала голос леса. Тебе было два, когда ты пошла на него. А я следом… я тебя вернула, непослушное дитя. Потом мы уходили уже вдвоем. Твоя мать молчала.
Потому что не могла запретить?
Кому?
Ребенку, который ничего не понимает?
Или той, что некогда держала в руках народ Дану и не привыкла к запретам? Наверное, ей нелегко приходилось, моей матери.
— Ты могла бы помочь.
Это прозвучало обвинением, правда, донельзя жалким.
— Я помню, как мы жили… она работала…
— Здесь. Недалеко. За краем леса. Один человек разводил овец. Он был чужаком и ничего не знал ни о моем сыне, ни о других. Пришел уже после. И взял её на работу. Он взял бы её и в дом, я говорила ей, что глупо идти дорогой мертвеца, но она не услышала. Вы, люди, порой странные.
— Она любила моего отца.
— И что? — вполне искренне удивилась Мёдб. — А мой внук любил её. И это было глупостью, но молодости глупость простительна. Однако он ушел. Она осталась. Или думаешь, мой внук, видя все, был бы рад её горю и одиночеству?
Не знаю.
Ответов у меня нет. Я, кажется, лишь сильнее запуталась во всем. Потому сижу, покачиваюсь, взад и вперед.
— Мы бедно жили… она собирала травы. И я тоже, — память, наконец, оживает, разворачиваясь единым полотном.
Травы.
И старый велосипед, к багажнику которого прикручена корзина. Корзина плетеная и с крышкой. Её надо подвязывать веревкой, чтобы не свалилась. Но все равно удобно складывать травы. Я сажусь на раму. Там жестко, несмотря на подушечку, и мы едем. Я готова терпеть неудобства, держаться обеими руками за ручки велосипеда, потому что мы едем в соседнее село.
Там заготовительный пункт.
И травы примут.
И денег дадут. А потом мы обязательно пойдем в магазин и купим мороженое.
— Лес тебя слышал, — Мёдб кивает.
А еще она, кошка трехцветная с разными глазами, знала, куда меня вести. И на полянках тех я неизменно находила что-то, за что готовы были платить.
Пусть и немного. Немного — это больше, чем ничего.
Только… они все равно… хотя… я им чужая. А мама тем более.
— А потом она заболела.
— Она давно заболела, девочка, — вот теперь Мёдб смотрит на меня с жалостью. — Еще тогда, когда дала тебе жизнь. А может, когда узнала, что мой внук погиб. Я видела в ней болезнь. Она грызла её изнутри, исподволь. И тут ни травы, ни заговоры не способны были остановить её.
Наверное, потому что мама считала себя виноватой? В смерти отца. В… в том, что все так получилось? И в деревне её наверняка не любили. И поддерживали эту вот уверенность, что она действительно виновата во всем и сразу. Это же легко, когда есть человек, которого можно назначить виновным.
Земля перестала родить.
Передохли пчелы.
Свиньи и козы, и кто там еще был… скисло молоко, а мух расплодилось немеряно.
Правильно. Виновата.
— Я могла удерживать болезнь, но многое и мне не под силу. Но я забрала её боль.
Вот… а я думала, что это у меня получилось.
— А я… — я закусила губу. — Почему…
— Потому что ты была человеком, — Мёдб смотрела в глаза, и взгляд её был тяжел до того, что я с трудом выдержала его. — А людям не место среди детей Дану.
— И что изменилось? — Лют снова задал вопрос, заставив меня сдержать рвавшиеся обвинения.
Человеком?
Да, я была человеком. И оставалось. И… и все равно они могли… не верю, что не было способов. Что я первый человек, в котором есть капля их крови.
Нет.
— Изменилось? — она чуть сморщила носик.
Прабабушка… вот интересно, если я назову её так, Мёдб обидится? Скорее всего… вечно прекрасная, неувядающая, пусть и бывшая, но королева детей Дану не может быть прабабушкой.
— Ты потребовала от Яны пойти за тобой. Ты собиралась забрать её. Что изменилось?