Страница 90 из 102
Травму спины он получил в юности, тогда, когда медицина не могла ещё справиться с «костной болезнью», а знаменитый нос, кривой и длинный, природа, видимо, выделила ему как компенсацию за укороченную шею. Но Энсель Эйвори был из тех, кто умеет сделать пугающей любую внешность. Желающих посмеяться над ним всё никак не находилось, а исправлять недостатки медицинским путём он вообще считал делом слабых.
Худощавый и мелкий для доминанта, аке (двоюродный брат) эрцога, Агескел, передёрнул узкими плечами, брезгливо выпятил губы и отвернулся. Спорить с Энселем он привычки не имел.
— Я полагаю, — Агескел пожевал губами. — Старый падальщик доедает там останки регента. Дело обычное и малоинтересное. Кто-то же должен сожрать этого пахнущего рыбой полукровку, сколько бы он не брился.
— И, по-твоему, это достойно той энергетической каши, которую мы там видим? Я слышал, лендслера реабилитировали?
— Локьё управится и с ним.
— Управится? Сколько можно ждать⁈ Сверни ему башку немедленно. И плесни уже масла в огонь! Абэсверт — исконная территория Содружества. Там просто не может быть никакой Империи!
Агескел пожал плечами. Он даже не стал переспрашивать, кому следует «свернуть башку» — лендслеру или регенту, для верности отметив для себя обоих.
— А что с грузом оружия и палатой Эдэра? — спросил эрцог, раздражённо дернув носом и доставая тонкий батистовый платок.
Последнее время приступы аллергии не могли надолго купировать даже лучшие медики.
Эйниты предположили бы, что организм эрцога Нарьяграат отвергает сам себя, но такая аргументация у него не прошла бы.
Энсель Эйвори полагал, что может понимать и контролировать всё. А аллергия — не более чем плохая работа врачей.
— Палата Эдера перекуплена. Никакой военной помощи Империя в южном секторе в ближайшее время не получит. Палата не одобрит ни один военный контракт.
— Ну, вот и чудесно. Если реальная ситуация просчитана верно, то достаточно лишь слегка сдвинуть точки отсчёта в паутине. Займись этим немедленно.
Агескел кивнул, опять пожевал выпяченными губами, и слегка наклонил голову, прощаясь. Немедленно так немедленно. Чего уж проще.
Он прошёл через личные апартаменты старшего брата, спустился в лифте в собственную лабораторию. Миновал полдесятка нагих тел обслуги, закреплённых на стене у входа в назидание прочим лентяям.
Ему захотелось женщину, и он усмехнулся про себя: опять он истратит энергию сублимации на паутину, и опять придётся устроить с очередной жертвой такое, что сможет его, опустошенного, хоть как-то наполнить.
Забавником он становится, однако.
Комната для медитаций была затемнена и лишена окон. Слугам сюда входить категорически воспрещалось, и Агескелу приходилось терпеть в ней автоматические пылесборники и очистители воздуха, хотя вся эта техническая дрянь вполне могла негативно подействовать на концентрацию и глубину транса.
Он выключил кондиционер, лёг в геостатическое кресло (со стороны казалось, что он просто висит в воздухе) и закрыл глаза.
Агескел сосредоточился, уходя в транс плавно и быстро, без специальных упражнений и прочей траты времени.
Транс был для него таким же естественным состоянием сознания, как привычные другим сон или бодрствование.
Да и задача стояла простая: очувствовать указанные фигуры, сжиться с ними на один долгий болезненный миг и… оборвать нить связи вместе с нитью реальной.
Реальность, скованная психической программой, сама уничтожит жертву. Найдёт выход энергии завершения.
Анескел твёрдо знал, что психическое «решение» реальности всегда предшествует физическому.
В этом не было никакой особенной тайны.
Просто человека не учат распознавать собственные желания и концентрировать их, выделяя из общего хаоса чувств, мыслей и скрытого.
Привычная жизненная мешанина питается людьми: энергией их чувств и мыслей. Она заставляет нас биться в паутине реальности оттого, что мы не знаем, чего хотим.
А сильная тренированная воля может творить в этой мутной воде слишком многое, чтобы её обладатели не возомнили себя всесильными, будучи всего лишь осознающими.
Ведь играть с реальностью гораздо легче, чем ломать, например, психику себе же подобных…
Но Агескел ломать научился даже раньше, чем играть с паутиной. Игра же давалась ему тем более легко. Особенно, если в физической реальности в то же время создавался режим благоприятствования решению, программируемому его психикой: слабых подкупали, а сильных устраняли.
Ну, а о судьбе решившихся противостоять, Агескел Эйвори, обычно, не думал. Проигравшие просто попадут под инерционный полевой откат. Что поделаешь. Грата. Свобода противопоставления воли судьбе.
Агескел Эйвори открыл глаза и уставился в тёмный колодец потолка: комната для медитаций по традиции сужалась кверху.
Решение было давно выношено и закреплено в чувственных образах, а потому концентрация отняла у него минут 5–10, не более.
Он давно планировал расправиться с полукровкой-регентом, раздражающим его просто самим своим существованием.
Расправился бы и с Локьё, но тот был гораздо более массивной фигурой, так плотно увязанной в переплетении линий, что игра с ним потребовала бы «жизненного» риска. Риска завязанного на всей энергии жизни играющего, слишком болезненная и опасная.
Ведь прежде, чем влиять на реальность, идея перемен должна быть нарисована, очувствованна и принята подсознанием человека, как инструментом. Только тогда идея прямо из подсознания соскальзывает в паутину, преображая мир так, как желает подсознание. И подсознание отдаст столько энергии игрока, сколько возьмёт в себя новая, изменённая жизнь. Сознание же ловит только отклик — и… всё кончено.
Транс однако же и в этот раз оказался таким глубоким, что Агескел чувствовал себя выпитым.
Ему казалось, всё будет чуточку проще. Но у аке стучало в ушах, и на глаза наплывала пелена.
«И какой же в таком состоянии тела можно планировать секс? — весело подумал он. — Разве, что-то в алайском духе?»
Агескел сел, глотнул тонизирующего напитка, отер выступивший пот, поднялся, чтобы сунуть платок в карман, и его качнуло.
Он всё-таки направился к дверям, понимая, что сидение в комнате для медитаций — не самый лучший отдых.
Белоснежный платок так и не закончил свой путь в мягкий бархатный карман вино-багрового камзола. Он был смят и отброшен движением тела в угол, где и замер маленьким, светлым комочком изломанной реальности.