Страница 54 из 102
История четырнадцатая. Что угодно богам
Флагман командующего эскадрой Содружества эрцога Локьё «Леденящий»
—… только Беспамятным угодно такое самомнение, Аний! Ибо «Астаи э амоэ претопатротэ», что в приложении к современной ситуации я перевёл бы как «промедление подобно оскорблению»! И пока ты разваливал здесь всё, что только можно было развалить, я нашёл нового союзника!
— Ты искренне полагаешь, что фон Айвин — новый союзник? — усмехнулся Локьё, откидываясь в кресле.
Бгоро Тауэнгибер с нервностью породистой лошади ржал и мерил шагами немаленькую, в общем-то, каюту. Он был высок, порывист в движениях, и простора ему не хватало.
— Фон Айвин!.. — начал регент на возвышенных тонах.
— Проститутка, — с вежливой улыбкой осадил его эрцог. — Пользованная неоднократно и не только нами. Фон Айвин непоследователен и труслив. Невольным союзником быть он, конечно, может, но не более того. За его спиной маячит военный министр Империи, человек давно и безнаказанно продажный. Министр уже и сам не знает, кому служит. Скоро грата сама сорвёт этот созревший плод. А ты, Бгоро, до этого времени даже с алайцами боялся связываться. И не представляешь, что значит иметь дело с людьми беспринципными и продажными в самой своей сути.
Регент вздыбился и застыл посреди кабинета. Локьё добился, чего хотел — спутал приоритеты. Теперь Бгоро нужно будет несколько часов накручивать себя по новой, чтобы опять поднять тему фон Айвина и возобновления военных действий. Но эрцог не сомневался, он — накрутит.
Бгоро ещё пару секунд поторчал чёрной статуей посреди кабинета, потом дёрнул ушами и снова зарысил. На этот раз — к креслу.
Разговор утомил новоявленного регента. Локьё не следил за тем, сколько нервной энергии вкладывал в слова, и у бедняги разболелась голова.
Бгоро, впрочем, продолжал дёргаться и ёрзать, как мальчишка, получивший подзатыльник. Он мысленно продолжал спор, но аргументов пока не находил.
Локьё то и дело косился на него. Регент отличался оригинальной внешностью и взоры притягивал отменно.
Бгоро Тауэнгибер выглядел излишне смуглым для доминанта. Кожа его была не просто коричневой от загара, а чёрной. И лет пятьдесят назад эрцог знавал его золотисто-кудрявым блондином.
Теперь регент голову тщательно брил. Но из-под черного пигмента всё равно пробивался нежный золотистый тон.
Тауэнгибер болезненно относился к нечистоте собственной крови. Ходили слухи, что он и волосы выпрямил, но скрывает это до поры, видимо, ожидая, когда хорошо знающие его сдохнут.
Локьё вздохнул и закашлялся: горло распухло от невысказанных слов.
Завтра этот разговор, скорее всего, повторится. Регента невозможно убедить в чём-то, расходящимся с его собственным мнением. Он затыкается не за тем, чтобы обдумать чужие аргументы, но чтобы подобрать свои. Впрочем, Пфайфер, тот — вообще не слушает никого, кроме себя.
В висках заломило, и Локьё прикрыл глаза.
Дверь разъехалась, вошёл молодой помощник Домато.
— По вашему слову, мой лорд, — сказал он непротокольное, понимая, что Тауэнгибер совершенно не в курсе взаимоотношений эрцога и свитских и не знает, что заходящие даже по приказу, никакого права голоса в кабинете Локье не имеют.
Значит, Домато послал Элиера прервать этот навязчивый разговор…
Пару часов назад эрцог сбросил врачу медицинское заключение, присланное имперским капитаном. Сбросил, так и не успев прочесть.
Домато прочел, и он озабочен?
— Извини, Бгоро, я должен на время отдать своё тело медицине, — равнодушно сообщил Локьё, поднимаясь из кресла.
— Я не претендую на тело, — скривился регент, но не встал, чтобы уйти.
Задушить его, что ли?
Молодой врач тем временем приготовил другое кресло, массажное. Потом раскатал антисептический столик, подвесил его рядом с креслом и водрузил туда бокс с совершенно ненужными сейчас медицинскими инструментами.
На Тауэнгибера он, казалось, не обращал никакого внимания, но регент вдруг занервничал, косясь на блестящие железяки.
Эрцог тоже взглянул на руки Элиера и понял, что тот, манипулируя предметами на столе, намеренно вводит Бгоро в трансовое подчинение, пробуждая в нем детские эмоции: боязнь медицинских инструментов, ожидание боли и дискомфорта.
Локьё усмехнулся.
Регент нервно втянул носом воздух и встал наконец.
— Извини, Аний, я позабыл, что процедура может помешать тебе… — Бгоро хотел съязвить, но еле слышное, как бы случайное, звяканье заставило его вздрогнуть и поспешно откланяться.
Эрцог с облегчением лёг в кресло.
— Что там Домато? — спросил он.
— Сначала — массаж, — возразил молодой врач.
Эрцог вздохнул и расслабил мышцы.
— Удавил бы… — пробормотал он, когда перед сомкнутыми веками всплыло лицо Бгоро.
— Вам можно сказаться больным, — Элиер упорно общался с эрцогом на «вы». — Я бы даже рекомендовал это. — Он прошёлся сильными руками от основания шеи вверх. — Вам нужно отдохнуть.
— Покой мне только снится, юноша. А Бгоро так и ждёт, чтобы я признал себя больной выжившей из ума каракатицей, — беззлобно усмехнулся эрцог.
— Вы думаете, временное командование силами Южной армии Содружества добавит ему уверенности в себе?
Эрцога пронзила боль. Пальцы Элиера, казалось, на долю секунды вошли прямо в мозг.
— Извините, — сказал он тихо. — Это было необходимо.
Локьё ощутил, как последнее напряжение уходит, а тело становится невозможно лёгким.
У парня золотые руки. Как он сказал? Временное командование? Вряд ли Элиер выражал свои мысли.
— Так считает Домато?
— Главный врач полагает, что вам критически необходим отдых.
— С какого конкретно года он мне необходим, это не уточнялось? — пошутил эрцог.
С Элиером было легко разговаривать. Парень был самостоятелен в суждениях, но безукоризненно вежлив. Домато растил его «под себя»: он не любил ни тупости, ни разболтанности.
Странно, но с молодым имперским капитаном Элиер сразу нашел общий язык. Или — НЕ странно?
— Скажи, а капитан Пайел понравился тебе?
— Да, — спокойно ответил Элиер. — Война его не испортила.
— А меня?
— Вы знали многое в жизни, он — ничего, кроме войны.
— Уклоняешься от оценок?
— Зачем сравнивать несопоставимое?
— Разумно. Ты сам-то видел, что он прислал?
— Вы настаиваете, чтобы я отвечал, мой лорд? Несмотря на рекомендации об отдыхе?
— К сожалению, про отдых мы с тобой только шутили.