Страница 45 из 102
История одиннадцатая. Благодарность
Флагман командующего эскадрой Содружества эрцога Локьё «Леденящий»
Эрцог дома Сапфира Эзерберт Аний Локьё не имел возможности как следует выспаться вот уже пятые сутки.
Он задрёмывал ненадолго, но дурные события или такие же дурные мысли будили его, и всё начиналось снова: йилан, чтобы окончательно проснуться, протокольные совещания, раздражающие собеседники, отвратительные в своем напыщенном самомнении.
Самомнение, полагал эрцог, одна из опаснейших форм духовного рабства.
Чем выше мы ставим себя над миром — тем в более глубокой яме держит нас неизведанное. Чем уверенней мним хозяевами положения, тем глубже души проедены страхом.
Высокая власть требует смирения, потому что с любой высоты придется когда-то падать.
Да, он устал. Паутина вибрировала, предупреждая, что варианты близлежащих событий слишком зависят от глупости или ума отдельных двуногих.
Паутина требовала ухода во внутреннее, но внешнее вцеплялось как гаки, (хищник с влажных планет, состоящий почти на половину из зубастой костлявой головы). И эрцог дома Сапфира погряз в суете.
Вчера день испортил Пфайфер, которого Локьё именовал про себя «наша любимая истеричка», сегодня надлежало решить что-то с алайцами.
Время их контракта истекало, а Локьё ощущал, что «Хайор» ему ещё понадобится.
Он размял плечи и поднялся из кресла, в котором задремал.
Ему ничего не снилось. Это был «сон вызова», особого транса, когда душа пребывает в иных мирах.
Эрцог знал, что в таком сне беспомощен, но амплитуда колебаний паутины увеличивалась, и выбора его бестелесная суть в такое время, как правило, не давала телу. Локьё становился вялым и засыпал везде, где предоставлялась такая возможность.
Мальчиком его когда-то посчитали слабым и болезненным из-за этой способности отдаваться временами небытию. Но годы закалили его дух, научив взирать на мир достаточно строго и в полутрансе вызова, а телом он слаб никогда и не был. Это медицина была слаба. А может, отец, мало одаренный в плане психических дисциплин, не позаботился заранее о балансировке нервной системы сына.
Эрцог помнил: когда отец, раздраженный вечными болезнями сына, показал его личному медику, болезни на том и кончились. Домато быстро сообразил, что именно происходило с мальчиком, и стал сам контролировать его нервные нагрузки, закалять и разговаривать, когда это было необходимо.
Он оказался достаточно строгим наставником. Лет в десять мальчишеские истерики прекращал под ледяным душем, в 15 — взялся за розги. Но, к удивлению Ания, такое воспитание как раз не обессиливало его, напротив, Домато легко возвращал ему бодрость духа и определённое равновесие. Не злоупотребляя своей волей.
Случаев, когда он вот так настаивал на своём, было — по пальцам пересчитать. Первый раз он приучил таким образом будущего эрцога не переходить определённых рамок, где возбуждение сливалось в истерику. Второй… Или правильнее — третий?
В первый раз его, мальчишку, отец оставил на корабле старшим на время своего отъезда.
Будущий эрцог (он тогда и представить не мог, что унаследует титул, но и родового гонора хватало с избытком) дня три или четыре ощущал себя полным хозяином положения: командовал всеми, кого видел, требовал абсолютного подчинения, до визга орал на стюарда, не разрешавшего ему без подтверждения отца спиртное.
Стюард, скорее всего и пожаловался Домато, который вошёл во время очередного приступа мальчишеской ярости и увёл Ания в корабельную оранжерею.
Там было прохладно и сыро, и разгоряченный мальчик сразу озяб. Да и непонятные действия доктора испугали его, в чём он, впрочем, не собирался себе признаваться.
Домато аккуратно срезал несколько веток.
— Смотри, — сказал он. — Это берёза. Прикосновение её ветвей к телу — лечит. Лёгкое прикосновение снимает стресс, сильное — проясняет мысли и возвращает радость. Но берёзовые ветки нам с тобой не подойдут, они старые и хрупкие. Зато здесь растет подходящая ива. Из неё розги получаются не хуже.
Розги? Аний не знал этого слова, но насторожился. Отсутствием воображения он не страдал и приготовления Домато ему не нравились.
Тот срезал несколько длинных и гладких ивовых веток, очистил от листьев.
Потом взял мальчика за руку:
— Пойдём, мне жаль, что у тебя именно такой характер, но тебе это необходимо.
— Какой это «такой»? — засомневался Аний.
— Тебе всё достаётся слишком легко. Это может тебя испортить.
Мальчику хотелось убежать, но он шёл, ведь он же был таким взрослым.
В смотровом кабинете доктор вымыл прутья и поставил их в вазу с водой, оставив только один прут.
— Снимай одежду, — сказал он, и голос был совершенно обычный: негромкий и спокойный.
— Ты что, собираешься меня бить? — взвился Аний. — Меня?
— Я полагаю, тебе необходимо именно это.
— Но я не хочу! Я вообще не желаю больше тебя терпеть! Кто ты такой! Как ты смеешь! — выкрикнул испуганный Аний и понял, что рта лучше было не открывать.
Взгляд Домато потяжелел. Дрожащий мальчик попятился и сам не понял, как выскочил в коридор.
Это было неправильно. Несправедливо. С ним нельзя поступать так!
Он несся по коридору и все, попадавшиеся ему на пути, казалось, оглядывались и смеялись в спину.
Аний влетел в свою каюту, а не в капитанскую, где он с удовольствием торчал последнее время, и заперся изнутри. Ему казалось, что Домато придёт и попытается вытащить его отсюда.
Но никто не пришёл.
К вечеру юный эрцог усвоил, что бывают пытки неизведанностью и одиночеством.
В полёте была доступна только корабельная связь, и ему не с кем было даже поговорить.
Он пытался читать. Пытался написать письмо отцу, но не сумел побороть стыда.
Пытался написать друзьям, но тоже не находил слов, чтобы пожаловаться или спросить совета.
Да у него и не было друзей, которым он мог бы доверить такое сильное переживание. Раньше он мог бы довериться Домато, но теперь…
Наконец он просто очень захотел есть. Вызвать стюарда казалось ему верхом глупости — стюард и был, по его мнению, главным врагом и зачинщиком этого беспредела.
Пришлось пробираться в столовую самому, через силу отвечая на приветствия членов экипажа и свитских. Анию казалось, что все усмехаются про себя, здороваясь с ним.
Голод тем временем пропал, оставив боль и тяжесть в желудке.
Он не дошёл до офицерской столовой, вернулся, снова запер магнитный замок.