Страница 40 из 102
— А разбрелись уже, — пропела девочка-лосёнок. — А я подумала, что надо разбудить тебя: у спящих на закате — голова заболит. А бабушка так говорила…
— Забавно, — сказал я, и, поддаваясь её аканью, спросил. — А почему раньше никто не разбудил?
Девушка-лосёнок хихикнула.
— А зачем?
Действительно — зачем? Что спал, что слушал…
Я душераздирающе зевнул и вышел в тёплый молочный вечер.
Было ещё душновато, но чувствовалось, что жара вот-вот спадёт. Шелковистая трава под голыми пальцами снова заставила улыбаться. На территории храма почти все ходили босиком. Ну и я разулся почти сразу, как прилетел. И словно стал моложе на десять лет.
В прихрамовом саду никого из молодых я уже не увидел, а старшие тут и не шлялись. Одногруппники мои, наверное, на пляж ушли. Можно бы и мне.
Купанием я не очень увлекался. Шрамы, оставленные Бризо, намокнув, начинали чесаться. Домато не стал ничего делать с ранками. Понаблюдать хотел, гад, чем закончится мой контакт с алайской слюной.
Организм справился, хоть и заживало непривычно долго, а вот алайцу досталось тогда по полной.
Были в купании и другие неприятные моменты. Хотя бы то, что посмотреть на меня сбегались девушки со всей округи. Не только из общины, но и жительницы соседнего городка. И история моя их интриговала: никто не знал, кто я и откуда, и шрамов на мне было — как полосок на трири (это такой здешний зверёк, вроде кошки).
Раньше я бы позволил какой-нибудь девушке себя завести. Сейчас… Сейчас только смотрел на них.
Хэд! Да ведь солнце уже садится! Малую пора купать!
Я резко развернулся и двинул в глубину сада к дому Айяны.
Поселили меня сначала в общаге, куда уходит жить от родителей повзрослевшая молодёжь. Но вчера Айяна выяснила: по ночам мне снится совсем не то, что ей бы хотелось, и взяла меня к себе в дом.
Сны мне и, правда, приходили здесь странные: я постоянно куда-то бежал, опаздывал, вокруг гибли люди, и я не успевал ничего сделать. Просыпался в поту и снова проваливался в такой же бред.
По заведённому в храме порядку полагалось рассказывать своему наставнику всё, даже сны. Я и рассказал по глупости. И Айяна тем же вечером вошла в нашу спальню, где кроме меня валялись прямо на полу, но не без удобных матрасов, ещё восемь парней, крепко взяла за руку и повела к себе.
Обсуждать она свои намерения со мной не собиралась, хотя к мужской компании я был более привычен. А вот в условно родительском доме мне приходилось спать последний раз лет в девятнадцать, когда прилетал на каникулы (если не считать дом фермера в Белой долине). Но — кто бы меня спрашивал?
Тоо тоже квартировал у матери. Сначала нас обоих отправили мыться, хоть мы были ещё мокрые — оба пришли с пляжа. Потом…
Потом Айяна расчёсывала волосы Тоо и разговаривала с ним перед сном. И вдруг подошла с этим же ко мне. Сказать, что у меня шерсть дыбом встала — это вообще ничего не сказать. Но что я мог сделать?
Она усадила меня на стул и стала расчёсывать, а потом — просто гладить по голове! Я еле дождался, пока уложит в постель, накроет почти невесомым — здесь по ночам тепло — одеялом.
Напоследок она что-то сказала мне. Не по-экзотиански. Или не совсем по-экзотиански. В общем, ничего я не понял. Но более противоречивых ощущений давно не испытывал.
Хотел поговорить с Тоо, но тот уже спал. И у меня все мышцы словно налились свинцом, а потом стали растворяться в воздухе. И я уснул.
В общем, сегодня я тупо нервничал, опасаясь того, что будет вечером.
Но малую нужно было искупать. И отказать себе в этом удовольствии я тоже не мог.
Росла Пуговица стремительно. Я прекрасно помнил, как она выглядела при рождении и, вернувшись на Къясну, просто растерялся, увидев совершенно другое существо: белокожее, толстенькое, нахальное и довольно бодрое.
Конечно, большую часть суток девочка спала, она была слабее обычных детей, но во время бодрствования проявляла удивительную активность для такого беспомощного существа.
Головенку держала плохо, видела, наверное, тоже плохо, но прилагала к этим занятиям фантастическое усердие. И любопытная была — жуть.
Я шёл, заранее улыбаясь. Айяна сказала, что ещё через пару недель можно будет купать Пуговицу прямо в озере. Здесь так и делают обычно, но моя родилась слишком рано и Проводящая решила перестраховаться.
Да, я ни на миг не забывал, что Айяна — прежде всего Проводящая эйи, а уж потом мать Тоо и всё остальное. И от этого мне тоже было не по себе.
Хотя это — ещё, куда ни шло. А вот пытки, страшнее этого садистского глажения по голове, я, честно говоря, раньше не знал.
Когда шёл по тропинке к дому, насторожила неестественная тишина. Звон насекомых стих, птицы не квикали. А ведь в сумерках у них начинается самая жизнь.
Будь я сейчас при исполнении — предположил бы засаду.
Пришлось свернуть в кусты чйайра, обходя дом с тыла. Заодно сорвал две-три ягодки: вяжут, гадины, но тоже вкусные, а юмму я уже всю сожрал.
Нет, особого беспокойства «гости» у меня не вызывали, кустами я пошёл так, на всякий случай…
Ну точно. На крыльце дома Айяны стоял боец, и у распахнутого окна детской — второй.
Видно было, что ребятки с оружием. Но — чьи они?
Знаков отличия было не разглядеть в полутьме, и я подошёл ближе.
Разглядел. Тот боец, что у дверей, стоял, умник, прямо под шаром, заполненным светящимся газом.
Спецон. Ну и кто же у нас в гостях?
Я скользнул в траву пузом и возник за спиной у того бойца, что рос возле окошка. Подождал, пока он повернётся. Улыбнулся ему ласково и перекинул босые ноги через невысокий подоконник.
Точно, Мерис!
Да Дьюп бы и не стал выставлять охрану так близко к дому. И я бы уже не стал.
— Доброго вечера, генерал, — поздоровался я.
— Через дверь-то было никак? — поморщился генерал.
Он стоял возле деревянной кроватки и разглядывал внучку. Та сосредоточенно пинала сбитое одеяльце.
Проснулась, малая. Сейчас будет час-полтора развлекаться.
Айяна стояла рядом с кроваткой и, скрестив на груди руки, наблюдала за генералом Мерисом.
— Вообще-то, я добрый и ласковый, что никого на автомате не «снял». Ты зачем их под свет поставил? Расцвели два дурака и маячат. Ординарцы что ли?
— Ну, так переставь сходи! — дёрнулся Мерис и я, пожав плечами, вылез в окно и переставил. Вернулся.
Он всё так же зависал над кроваткой.
— У нас с кадрами плохо? — спросил я.
— А когда было хорошо?