Страница 30 из 102
Меня невозможно заставить драться, если я не хочу драться. Но я вышел в круг. Мне было всё равно.
Тьма сгустилась по краям. Я вздохнул и выбросил из себя напряжение. И когда я стал пустым, освещение вернулось.
— Не философ, — качнул головой мастер. — Но боец.
Он знал, где его тень, я — нет. Я просто оттолкнул её на время.
Мастер, склонив голову, слушал. Я молчал, но он слышал меня.
— А что, — спросил он вдруг, — это хорошо — умереть?
Я пожал плечами.
— Хочешь попробовать? — поинтересовался он.
Мастер Эйче всё-таки нашёл вопрос, на который я не мог себе ответить.
«Вы перестали пить коньяк по утрам, леди? Отвечайте, да или нет?»
Я мог бы начать говорить с ним, я мог бы ударить его. Но я ничего не хотел.
Если стоишь на пути у лавины, текущей с гор, ты хочешь именно попробовать умереть? Или страх отнял у тебя движение? Или тебе просто всё равно, где ты стоишь?
Пожалуй, что так.
И я кивнул.
И мастер кивнул.
— Я давно хотел вам это показать, — обратился он к сидящим. — Но редкий человек подходит для такого боя. Может, вам больше никогда не придётся этого видеть, — он изменился чуть, становясь более плотным. — Три ипостаси есть в человеке — тело, душа и дух. Сколько из них могут хотеть жить или умереть?
— Все три? — предположил совсем молоденький парень.
— А разве тело разумно? — улыбнулся мастер.
— Но ведь душа не может думать о смерти, — подал голос другой.
— Думать? Нет, — ответил мастер. — Но желать смерти она может.
— Дух не может желать или не желать смерти, — сказал ученик постарше. — Дух бессмертен и неспособен рассматривать себя под иным углом.
— Да, Майлэ, это близко к истинному. Только душа, не выдерживая возложенных на человека задач, может решиться утратить свою смертную часть, связанную с памятью тела, — кивнул мастер Эйче. — Это стремление должно быть сильнее рефлекторного стремления тела — жить.
Мастер направился к раздвижному шкафчику в стене.
Если бы он достал меч из воздуха, я бы не удивился. Но меч он вынул из деревянного ящика, развернув тёмную, тяжёлую ткань, скрывавшую наготу лезвия. Обоюдоострый, длиной в два локтя, если мерить по-грантски, с широким долом, довольно лёгкий на вид, что вполне могло быть иллюзией.
— Иногда стремление души к смерти достигает б
Мастер Эйче прервал свой монолог и кивнул сам себе:
— Трудно я сказал. Но вы сможете посмотреть, как это бывает.
И он обернулся ко мне.
Я слушал и не понимал. Мне не хватало языковых навыков, чтобы уловить все нюансы. Но я чувствовал, что сказанное связано со мной.
— Ничего, — сказал мастер Эйче. — Поймёшь. Ты же убивать сегодня хотел?
Я промолчал. Не его дело, чего я хотел.
— Или умереть? — он протянул мне меч.
Я тяжело вздохнул. О драке я знал достаточно, мне было мало его сорока, но много его одного.
Но это было неважно. Потому что ничего, кроме тоски и скуки, я не испытывал, глядя на оружие и толпу мечтающих стать болванами.
Тягостное ощущение, приковавшее меня к Кьясне, всё усиливалось. На траве среди деревьев мне было чуть легче. Всё, что я хотел сейчас — выйти наружу.
Я уже один раз позволил сегодня поиздеваться над собой и привести меня сюда. Больше такого не повторится.
Что позволено Дьюпу, то не позволено больше никому. Пусть сами носятся со своими игрушками.
Кинжалы духа, блин, мечи ещё чего-нибудь. Мне и на Гране хватило этой херни…
И я почти развернулся, чтобы уйти.
Почти, потому что на пути вырос мастер Эйче, и навстречу мне блеснула стальная полоса лезвия.
Уклониться я уже не успевал. Как не успевал испугаться, пожалеть, подумать.
Миг занесённой боли замер у меня перед глазами. И мои внутренние двое успели только кинуться друг к другу, затягивая разрастающуюся между ними брешь.
Я упал на спину. Грудь тяжело вздымалась. Меня разрубило пополам. Я видел это. И видел окровавленный клинок надо мной. Клинок, залитый моей кровью.
— Ну вот, — тихо и буднично произнёс мастер Эйче. — Иногда нужно именно разрубить, чтобы получить целое.
Два или три дня я болел. Когда сумел приподняться и дотянуться до спецбраслета на столике в изголовье кровати, оказалось, что три. Но порезов на теле не было, хотя я явственно помнил, как стальная полоса с неожиданным треском…
Я вспоминал, и лоб тут же покрывался каплями. Едкими, липкими, наверное, это выходил из меня запоздалый страх.
Перед обедом третьего дня Айяна подняла меня насильно. А потом, умилившись на полуголого, дрожащего мужика, вылила на него чайник холодной воды. А глупый мужик думал, что в чайнике должен быть чай.
— На, — сказала она, протягивая мне зеркало. Смотри. Нет на тебе ни царапины. Хватит уже валяться.
Я смотрел. Меня били дрожь и истерический смех, — всё сразу.
— Учиться будешь с одногодками, — сказала она чуть позже, вытерев меня простынёй и усадив к столу. — Только историю будешь изучать с младшей группой.
— Это почему ещё?
— Потому что ты не знаешь истории.
— А всё остальное как будто знаю! — возмутился я.
Айяна присела напротив и подпёрла подбородок кулаками, разглядывая меня, как диковину. Кто ты, мол, такой, чтобы спорить с Проводящей?
Я понял намёк, но сдаваться не собирался.
— Я даже ваш язык толком не понимаю. На бытовую тему могу говорить, да. Но вся ваша философия у меня вылетает из того же уха, куда её пихают! Я не понимаю вообще, как могло пройти всего триста лет между волнами колонизации, чтобы так ни фига друг друга не понимать!..