Страница 29 из 102
История шестая. Клинок
Кьясна, община эйнитов
Солнце висело низко, но всё никак не могло сесть.
Колин сам привёз меня на Кьясну, как и в тот, первый раз. Мы попрощались. Обнялись.
Лучше бы он меня убил.
Для Дьюпа забросить меня на Кьясну под присмотр Айяны было выходом, а для меня?
Шлюпка окуталась дымкой электромагнитной защиты и сгинула, в секунды набирая допустимую в атмосфере скорость. Защита нужна была не хитинопластику внешних обводов маленького судна, а птицам и бабочкам, рискующим сгореть в трущихся молекулах воздуха…
Я улыбался. Я мог сейчас всё — изображать психа на корабле Локьё, ручкаться с алайцами, а ещё лучше — убивать: кого угодно и в любых подходящих количествах.
Главное — не терять напряжения. Оно было необходимо мне, чтобы жить. А в покойной пустоте Кьясны мой жизненный тонус, нужный для продуцирования смерти, резво стремился к нулю. Значит, и моё желание жить стремилось к этой же выдуманной математиками цифре.
Когда я застыл посреди парка, как это больное солнце над головой, — мир тоже остановился. И в нём медленно умирала Влана. И все мы были самым проклятым образом больны смертью, Хэд нас возьми. Всех.
Я ничего не мог сделать для себя. Самоубийство — это не моё.
Я не способен трагически сунуть в рот разрядник. Мне это кажется идиотизмом. И ощущение этого идиотизма — старше моих прочих душевных болезней.
Или не старше?
Рогард, надо же… Как я мог вспоминать Рогарда, если никогда не читал?
Как вообще может быть такое — вспомнить, что никогда не? Не видел, не знал, не ощущал?
Ложная память? Гибридизация базофильных нейронов, так, кажется, сказал эрцогский медик, Домато, полупрозрачный от старости маньяк с глазами, повёрнутыми вовнутрь.
Я его спросил, он мне «ответил». Видимо, мы в расчёте?
Что это? Откуда это во мне? Почему я это помню?
Лучше так:
Вот это я знаю — откуда. Фольклор моей родной планеты.
Я же простой фермер. Небо рухнет сейчас на меня, и станет на одного больного смертью дурака меньше. Вот только, если рухнет небо, других дураков, скорее всего, тоже придавит. Значит, выхода у меня и здесь нет.
И я сжал себя в комок сам.
И пошёл.
Дьюп — сам себе мироздание, а я буду сам для себя тем, с кем я буду вести войну.
В конце концов, каждый только и делает, что воюет против себя. Все двуногие — неврастеники и хэдова поросль, психи, больные химерами своих и чужих «надо».
Только солдат свободен. Ему обычно есть в кого стрелять, чтобы реализовать подростковые комплексы. Остальные стоят перед зеркалами, изучая петлю на собственной шее.
Я-то чем хуже? Мерзавец с ружьём в моём случае не страшнее мерзавца без ружья….
И я подошёл к группе людей в лёгких храмовых одеждах. И поздоровался. И улыбался.
И я же созерцал эту улыбающуюся тварь, которая смеётся, когда надо плакать, врёт на каждом слове, а может, и вообще полностью состоит из вранья. Тварь, у которой не хватило самости НЕ полететь на Кьясну. Не достало сил сказать себе и всем прочим, что ей желается исключительно убивать.
Трусость победила другую трусость. Человек — суть две трусливые твари разом, вот в чём, оказывается, фишка. Но одна трусость всё равно сильнее другой.
Люди у эйнитского храма были незнакомые, в массе — пожилые, но не из самых крутых, это я ощутил, когда подошла Айяна.
Потому что все замолчали и расступились.
Айяна смотрела на меня. Двое из меня наблюдали за ней.
— Ну-ну, — сказала она и еле заметно качнула головой. Я уже прилично различал эти экзотианские намёки на жесты.
Один из мужчин открыл было рот, но закрыл уже от её косого желания взгляда.
— Поздно прилетел, — сказала Проводящая, подняв глаза на солнце, обсевшее всё ту же точку в небе. Стул у него там стоял, что ли? — Но мастер Эйче ещё занимается.
Айяна указала на тропинку, уходящую в густой сумрак сада.
— Иди, не перепутаешь. Здание там всего одно. Скажешь мастеру Эйче, что я прошу его заняться сегодня и с тобой. Понял?
Я кивнул.
— Иди.
И солнце село.
И я пошёл по тропинке. Куда-то во тьму. Даже светлячков не было в этот вечер, хотя потом я видел их в саду постоянно. Не было и света во мне. И вовне меня — его тоже не было.
Но здание я увидел: длинное и приземистое, как барак. И занавеску вместо дверей, прозрачную, едва подсвеченную изнутри. Значит, там был кто-то живой, раз светилось.
Я поднырнул под занавеску. И остановился в недоумении. Народу внутри оказалось не под стать звукам. Передо мной, в зале вроде спортивного, сидело прямо на деревянном полу человек сорок. И — тишина. Мёртвая.
Холостая, когда столько мужчин.
Эти мужчины не любили ещё так, как я. И не теряли, как я. Значит, их было сорок, но я перевешивал.
И я был один больше их всех, пока не скользнула вдруг тень, и в середине зала не возник худощавый, старше среднего, человек.
Я мог поклясться: ещё секунды назад его здесь не стояло. Видимо, это и был мастер Эйче.
Незаметный, тонкий, неслышно скользящий над полом. Я и не знал, что у эйнитов есть бойцы, потому что никем другим мастер Эйче быть не мог. Бойца распознают по походке и по глазам, телосложение здесь неважно.
Я неловко поздоровался, смешав привычное абэтодасмэ в бессмысленную кучу звуков.
Мастер не ответил, только махнул рукой: садись. И я сел прямо на пороге.
Но двигаться внутри себя я не перестал, и мы сошлись с мастером глазами.
Он повторил мне:
— Садись!
Это был не безразличный эйнитский мастер Зверя, и не грантский, видящий в глубине будущего только свои игрушки. Эйнитский мастер Эйче оставался человеком. И он видел, что сев, я не остановился.
Он шагнул ко мне, и я поднялся под его взглядом.
Мастер тенью лежал передо мной. Я был сгустком напряжения, он стоял рядом со своим напряжением.
Если бы я убил сейчас его тело, мастер, наверное, пожал бы плечами и тенью скользнул мимо меня и себя.
Только в слепоте ярости можно сойтись с таким бойцом. Но ярость моя всегда пуста. Я из тех, кто убивает так, как чистят свои же раны, или подставляют тело под бич.
Он посмотрел, я отрицательно качнул головой.
Он не согласился и указал мне в центр зала.