Страница 32 из 61
Маррета улыбнулся:
— Торопишься? Что ж, в этом нет ничего удивительного… Все мы когда-то были учениками и все рвались поскорее стать и взрослыми и рабочими. Взрослый ты уже давно; поэтому тебе так не терпится выйти из учеников.
— Это не совсем так: дело в том, что…
Орасио решил рассказать все без утайки. Ему было неприятно говорить об отношении к нему родителей Идалины, но он поборол в себе это чувство. Ему показалось, что, посвятив друга в свои личные дела, он освободится от мучившей его тревоги, а Маррета, зная, что у него на душе, постарается помочь ему.
Он и объяснил все спокойным, неторопливым тоном. Старый ткач выслушал его, не прерывая, и сказал:
— Я очень хорошо понимаю твои огорчения и постараюсь поговорить с мастерами. Но вряд ли из этого выйдет толк… Дело в том, что я недавно просил за одного товарища из Ковильяна — Ремолашу — и ничего не добился… Место может объявиться со дня на день, а может, его и долго не будет. Тут уж как повезет… ведь ни один хозяин не возьмет лишнего рабочего… Ты уже говорил с Матеусом?
— Я говорил с его братом, Мануэлом…
— Что он сказал?
— Он сказал то же, что и вы: свободных мест нет, но как только откроется, мастер меня не забудет; однако никто не знает, когда это произойдет… Поэтому я подумал, нельзя ли устроиться на другой фабрике?..
— Я похлопочу об этом… Но пока что шансов мало. Вернее, почти нет… Разве случайно… Конечно, лучше ловить рыбу на несколько крючков… Ты только не падай духом! Девушка тебя ждет, это главное!
Орасио промолчал. Он снова начал сомневаться: станет ли Идалина так долго ждать его, не убедят ли ее присмотреться к другим парням?..
— Так, значит, ты хотел бы построить себе домик? — спросил старый ткач и, не дожидаясь ответа, с улыбкой добавил: — Предположи, что ты копаешь огород и находишь клад. Ты продаешь золото и строишь дом. Тебе повезло, но у остальных все останется по-прежнему…
Орасио удивленно посмотрел на него.
— Это я так… Ты не подумай, что я спятил, — как бы оправдываясь, проговорил Маррета.
Орасио молчал. Его лицо помрачнело. Снаружи доносился все тот же шум бегущей среди скал речки. Наконец Маррета спросил:
— Ты уже прочел книги, которые я тебе дал?
— Да. Завтра принесу.
— Как они тебе показались?
— В них много правды… У одних нет ничего, у других — слишком много. Но как с этим покончить? Ведь так было всегда…
— Это кончится! Обязательно кончится! — решительно возразил Маррета. — Придет день, когда все переменится… — На мгновение он замолчал. Потом снова заговорил, и в голосе его зазвучали задушевные, теплые нотки. — Мы никогда не должны терять надежды. Мир идет вперед… Это стоит много крови, требует многих жертв, но он идет вперед… Я помню, было время, когда рабочие выходили с фабрики только по воскресеньям. Когда я сейчас вспоминаю об этом, самому не верится! Молодые ребята вроде тебя и представить этого не могут… То было хорошее время для фабрикантов: большие деньги загребали и не знали с нами никаких забот. Теперь они, правда, наживаются не меньше, но зато кончилась их спокойная жизнь… Ты не унывай. Многим живется куда хуже, чем тебе. Девушка тебя любит, и рано или поздно вы поженитесь. Хоть я уже старик и почти ни на что не гожусь, сделаю для тебя все, что в моих силах, можешь не сомневаться.
Однако разговор с Марретсой не успокоил Орасио: старый ткач всегда имел в виду далекое будущее, а его интересовало только настоящее. Слова старика вопреки ожиданию Орасио не избавили его от терзавшей душу тревоги, и он почувствовал себя еще более несчастным.
— Вы хороший человек, дядя Маррета… Я вам очень благодарен… До свидания…
Орасио быстро вышел на улицу. По небу, то и дело закрывая луну, пробегали облака; на поселок ложились тени. В горах шел снег. Возле дома Рикардо Орасио столкнулся с Жоаном Рибейро. Тот поздоровался и сказал:
— Видать, потеплеет…
— Да… — рассеянно согласился Орасио.
Он хотел было войти, но Жоан Рибейро стал рассказывать о Раваско. Союз ничего не добился. Руководители беседовали даже с самим Азеведо де Соуза, но тот ответил: что сделано, то сделано, он не может взять Раваско обратно, не подорвав авторитета мастера, который, судя по всему, прав. После этого союз передал дело в инспекцию труда.
— Я был вчера в Ковильяне и там узнал ответ хозяина, а сейчас ходил к Раваско, сказать ему, — добавил Жоан Рибейро.
Орасио плохо знал Раваско, и тот не внушал ему симпатии; однако теперь ему стало жаль этого человека, как самого себя.
— Бедняга! На что он будет жить? Как он сможет лечиться?
Жоан Рибейро продолжал:
— Когда я сообщил ему решение хозяина, он промолчал, у него был такой вид, как будто ничего не произошло. Но когда жена посоветовала ему сходить к Азеведо и попросить по-хорошему, чтобы тот хоть выплатил двухмесячное выходное пособие, Раваско пришел в бешенство. Мария-Антония продолжала настаивать, говоря, что на эти деньги он смог бы поехать в Лиссабон, но не переубедила его. Раваско даже пригрозил побить ее, если она не перестанет… Но как бы то ни было, в Лиссабон он поедет.
Луна выплыла из-за облака и осветила Орасио и Жоана Рибейро, стоявших перед лачугой Рикардо. Орасио представил себе Раваско, угрожающего жене, потом перед его взором возник образ Азеведо де Соуза — это видение подействовало на него угнетающе…
Жоан Рибейро попрощался, и Орасио вошел в дом. Жулия встретила его словами:
— Сегодня не так холодно, правда? Даст бог, потеплеет. Хоть бы прошли эти холода, может быть, Рикардо полегчает! Он все жалуется на ревматизм. Никогда не было такой зимы…
Орасио сел. Рикардо еще не возвращался. В последнее время он после работы часто ходил в Ковильян. Вначале Орасио думал, что это из-за Антеро, но вскоре выяснилось, что дело было совсем в другом. Он узнал, что в связи с дороговизной, вызванной войной, рабочие потребовали повышения заработной платы. Несколько месяцев назад они уже выставляли это требование, но хозяева отклонили его. Теперь они решили настоять на своем, потому что больше так жить нельзя.
Педро по секрету сообщил Орасио, что рабочие выбрали комиссию, куда вошел и Рикардо. Узнав об этом, Орасио стал было расспрашивать Рикардо, но ничего от него не добился. А Маррета в ответ на его вопросы сказал:
— Да, кое-что предпринимаем… Но не следует болтать об этом, понимаешь?
Ожидая мужа, Жулия не умолкала ни на минуту:
— У него обостряется болезнь не только от холода, но и от сырости. В этом году ревматизм его прямо замучил. Прежде он не прогуливал ни одного дня, а теперь то и дело болеет… Сплошные прогулы…
Орасио, как обычно, старался поддержать беседу, но сегодня это ему не удавалось. Он хотел было заговорить о Раваско, но не решился.
Наконец, прихрамывая, вошел Рикардо. Едва сняв шляпу, он уселся за стол:
— Давайте ужинать! — сказал он. — Уже поздно… Я задержался…
Жулия разлила суп. Рикардо начал есть, временами поглядывая на Орасио.
— У вас сегодня расстроенный вид. Какие-нибудь неприятности? — опросил он.
— Нет. Ничего.
Рикардо еще раз посмотрел на своего постояльца и не стал допытываться.
Немного погодя Орасио поднялся наверх. Он был недоволен собой: «Почему я такой? Почему все отражается у меня на лице?»
Он провел тяжелую бессонную ночь. К утру принял твердое решение: «Больше ждать не буду, овладею Идалиной и конец! Тогда она уже ничего не сможет поделать. Не пойдет к другому, как бы родители ни настаивали».
V
В субботу Орасио с фонарем, раскачивающимся в левой руке, зашагал наверх к Ковильяну. Шедший рядом Педро рассказывал о борьбе за повышение заработной платы, которую ведет выбранная рабочими комиссия. Не только они двое — все рабочие, поднимавшиеся по склону, обсуждали этот вопрос. До Орасио доносились отдельные фразы:
— Не дадут! Увидите, не дадут!
— Когда-нибудь должны же нам дать прибавку!.. Я уже все заложил…