Страница 53 из 89
— Да вроде умеют, — Бертран попытался вспомнить, умеют Дудочник или Анри считать до таких громадных величин. По всему выходило, что должны — умные-то оба, почти студенты… — Если не умеют, пусть пять раз пальцы друг другу сложат. На обеих руках только.
— Понял! — Тене попытался скользнуть неслышной летучей мышью, но тут же напоролся на ветку, потом чуть не свалился в куст…
— Огниво не потеряй! — напутствовал командир уползающего неловкой гадюкой бойца.
Бертран устало вздохнул. Хорошо, что в Ирцухо сейчас не осталось ни одного человека, способного заподозрить в странных звуках на окрестных холмах недоброе. Хотя, если так пить, как они заливаются, то и последняя мышь пьяная — надышавшись! В селе снова затянули песню про мертвого тестя, тазы зеленого вина и прочие, совершенно необходимые для хорошей свадьбы вещи.
Перекрывая нестройное пение, раздался предсмертный крик коростели. Бертран смял пушистый цветок эдельвейса, непонятно как оказавшийся среди холмов, и медленно поднялся.
Время огня!
Потянуло дымом. Сперва никто не унюхал — зачем носом водить, когда питья столько, да закуски⁈ Ни к чему отвлекаться — время кутить!
Затем, когда пламя начало разгораться, жадно глотая сухое сено, облизывая дровяники и стянутый в тугие вязки камыш, кто-то почуял, но решил, что просто чья-то печка плохо разгорается — еще пошутили, мол, с зимы еще в дымоходе святой Клаус застрял, оленьими рогами зацепился. Потом, когда набравшее силу пламя выбралось на покатые крыши, взметнуло языки к самому небу, закрыв и звезды, и луны, все поняли, что беда пришла.
Пришла она не одна, захватила друзей.
Только-только пьяные селяне начали разбегаться по Ирцухо, пытаясь тушить огонь — а он будто кольцом охватил пьяное село — как по главной улице дробно затопотали копыта.
Продирающее глаза местные и гости с ужасом увидели, как сквозь сами собой распахнувшиеся ворота, влетело в Ирцухо три всадника в белом. Двое крутили над головами горящие цепи, а третий…Третий потрясал горящей же косой и ужасающе рычал, словно голодный медведь-шатун, вломившийся среди ночи в свинарник.
Добрые бабушки, в самые страшные зимние ночи, когда ветер свистит и ревет так, будто хочет сдуть деревню, рассказывали на ухо давние легенды о проклятых разбойниках, которые рискнули ограбить самого Иштэна, Светлого Брата, когда тот в человеческом облике ходил меж холмов, выбирая, какую долину подарить своим любимцам-горцам. Разбойники те обрекались на вечные муки — гореть заживо и не умирать. А оттого, стали еще злее, еще страшнее. И каждый, кто попадался им на пути — умирал. Сразу попадая в рай, конечно — все же Создатели милостивы.
Сейчас никто из селян, глядя на призраков, и не вспомнил, что разбойники те должны гореть целиком. Не до того! Да и с пьяных испуганных глаз можно и огненные крылья увидеть
Селяне прыснули со двора, где гуляла свадьба, словно мыши из-под веника…
— Смеееерть! — громко, но не слишком уверенно, вопил Анри, подпрыгивая в седле, и надеясь не свалиться под копыта. Стенолаз паршиво держался на лошади. А ведь надо еще и горящей цепью размахивать, обмотанной тряпками, пропитанными каменным маслом. Искры, жар, стертые непривычным седлом ноги…
— Смееееерть! — куда увереннее и гнуснее рычал Дудочник, размахивая косой. Тряпки с длинного, хорошо отбитого и заточенного ножа слетели почти сразу, но так выходило еще страшнее.
— Смеееерть!– срывая глотку, верещал Латки. Мальчишку в «разбойники» брать не хотели — какой, мол, из него разбойник? Никакой легендарной страшности в худосочном мелкобздейском облике — соплей перешибить можно. Но очень уж он гадко визжал — от неожиданности сердце в пятки падало.
«Проклятые» проскакали вдоль главной улицы, распугивая селян, рассыпая ворох искр и одаряя всех удушающей вонью горелого каменного масла. Кое-как развернулись у крайнего дома — один лишь Дудочник держался в седле с уверенностью бывалого наездника. И поскакали обратно по своим следам.
Орать стали тише — глотки не выдерживали. Огонь на оружии стал стухать — масло выгорало. Еще немного, и сказка кончится.
Навстречу всадникам выскочил селянин с ухватом. Замахнулся, пуча глаза. Вжжжух, и голова укатилась в бурьян. И только кровь хлестанула во все стороны из перерубленной шеи.
— Магияяяяаа! — захохотал Анри и чуть не вывалился из седла, в последний миг, ухватившись за гриву. Цепь упала на дорогу. Упала удачно — в лужу разлитого вина. То загорелось зеленоватым, завораживающе красивым пламенем. Крепкое вино! И хорошо, что сгорит, а то проело бы кому желудок!
— Выскакиваем и уходим! — перекрывая крики разбегающихся селян, треск пожаров и визг Латки, проорал осипший Дудочник.
— А добыча⁉ — Быстрый, поерзав в седле, обрел некоторую уверенность.
— И без нас разберутся! — махнул рукой рассудительный Дудочник. — В крайнем разе, в последний дом заскочим. Там настоящие стекла в окнах, есть что взять!
— Смееееерть! — слаженно завопила троица и поскакала к выходу из Ирцухо.
Эти свое дело сделали, теперь пришло время тех, кто таился во тьме, готовясь обносить брошенные в панике дома. Вернее один дом, самый главный, с настоящей добычей, а остальные как получится.
Бертран поправил мешок. Пока пустой — сплошное расстройство, хлопает, будто крылья, цепляется за все подряд, развевается дурацким недоплащом. Подтянув плечевые ремешки, Суи оглянулся. Оставшаяся за спиной покосившаяся дровница, начинала обволакиваться черным дымом, сквозь которое пробивались первые, робкие еще языки пламени. Поджигатель, готовь бересту заранее! И не жалей, новая вырастет!
— Убиваааай! — истошно возопил Фэйри, потрясая самодельным шестопером. В дубину из дубового корня, стенолаз вколотил полдюжины ржавых клинков от сломанных ножей — их много валялось по закоулкам домашней пещеры. Бертран сначала думал, что подельник дурак — столько годного железа на красоту спустил, а ведь можно было в кузню любую продать, даже если просто на вес, хорошая денежка получилась бы. Но теперь, глядя на результат, Суи признал, что задумка вышла годной — оружие смотрелось жутко и богато, как у настоящего сержанта какого-нибудь. Не кустарщина, а годный инструмент человека войны, от которого следует бежать, смазав пятки для пущей быстроты.
Громила сунул шестопер в огонь, ухмыльнулся, когда пламя перекинулось на промасленные тряпки, коими была обмотана ударная часть.