Страница 48 из 89
У Суи тренькнул колокольчик, тихий и тревожный. Купчишка выглядел и одет был, как положено, а вот лаялся не правильно. И вообще людям в таком положении ругаться и стращать злодеев не положено. Они должны плакать и умолять о пощаде.
— Уроды! Крысята помойные, черви сортирные! Конец вам, гнилая мразота!
— А такая темная, мой юный друг, — сказал Дудочник, опираясь на копье, — значит, что подранок будет помирать медленно. Как раз успеет все свои грехи вспомнить.
— Вы что за беспредельщики гнилые? — прогавкал раненый, слова на побелевших губах дрожали, рвались на части, мешаясь с кровавыми брызгами. — Твари позорные! Кто же так людей валит на тракте средь бела дня… Хуже бетьяров, шмары язвенные!
— Бетьяров? — нахмурился Латки
— Рыцари-разбойники, — подсказал многомудрый Дудочник. — Но здесь такие не водятся. Вроде как.
— Бляди в жопу ебаные! — не унимался подстреленный. — Свиньи шелудивые. Ни подорожной не спросили, ни знак охранный… Пиздец вам! Я сдохну, так на том свете подожду, глотки пидорасам грызть буду, глаза повыдавливаю!
Неправильные грабители тревожно переглянулись. Посмертное проклятие — штука серьезная, весомая. Вдруг покадится этакое недоумертвие ночами приходить, кровь сосать?
Анри скривился, вымолвил тихо, будто вслух думал, но услышали все:
— Что-то как-то и в самом деле вышло как-то не так… И писи эти мягкие сбежали… тут уж или никого не мочить надо было, или всех начистяк… А так-то вдруг плохо выйдет?..
— Не будет, — хмуро отрезал Бертран. — И этот что-то расквакался. Давай, друг Дудочник, не мешкай.
— Что? — не понял стрелок.
Бертран сжал кулаки. Во сне получалось куда проще и быстрее: Суи приказывал, все дружно исполняли. Сказано принять жандармерию на пики, значит, держи древко крепче и ссы в штаны молча. Как сказала Алая Стерва при безумной сшибке с горцами на улицах Дре-Фейхана «умирай, где стоишь!». Только вот откуда Суи это знал?.. А, черт с ним! Не до того. Здесь и сейчас происходило сплошное шатание и непорядок. Никакой дисциплины!
Бертран откинул вопрос — откуда он знает, что и когда сказала какая-то там стерва. И занялся текущими заботами.
— Не что, а кого, — внушительно пояснил он. — Сам сказал, что главного убил. А он живой. Это что же, ты трепло получается, пиздобольское?
Дудочник поежился, не сыскав быстрый ответ на суровую предъяву.
— Да еще и мучается бедняга, — покачал головой Суи. — И тебя проклинает. Говорит про всех, но думает-то, про тебя! Надо оно? А то ведь тебя допроклинает, и за нас примется. Тогда уж точно глаз кому-нибудь в полнолуние высосет. Опять же ты виноват получишься. Не надо так
Умирающий больше ничего не говорил, лишь глухо сипел, подергивая судорожно губами. Они отчетливо выделялись на творожно-белом лице синими полосками. Но проклинать можно и в мыслях. Пантократору-то все едино, он же всеведущий.
— Ну⁉ — подхлестнул Бертран.
Дудочник перехватил копье, чуть не уронив. Неловко ткнул, поцарапав кожу. Второй удар прорвал плащ, приколол материю к земле. Убийство превращалось в непотребство, грязное, к тому же и вредное для боевого духа компании. Повинуясь внезапному порыву, Бертран отодвинул горе-убийцу. Свистнул топор, с хрустом врубился в шею под углом. Сухой веткой хрустнула ключица. По телу торговца пробежала волна. Его передернуло, ноги выпрямились. Последний хрип вырвался сквозь надрубленную грудь.
Латки начал громко блевать. Суи выдохнул с облегчением. Хоть и с трудом, но лодку удалось развернуть. И получилось, что где все обоссались, там командир удалец и молодец, и не дрогнул. Только руки мелкой дрожью трясутся, но если топорище крепче взять да обеими руками, дрожь не видна.
А вообще нож подручный нужен. Клинок потолще и острый на конце, чтобы как игла. Таким должно быть сподручнее докалывать раненых.
— Ну ты… — Фэйри не нашел нужных слов, молча сжал стальными пальцами плечо главаря. Бертран с трудом не вскрикнул от боли — верзила иногда забывал, что его товарищи сделаны не из камня.
— Ловко ты его запрокинул, — хмыкнул Дудочник, без особой уверенности, скрывая неприкрытый ужас за напускной жесткостью.
— Достигается упражнением, — оскалился Бертран и присел рядом с покойником. На окровавленном поясе висело аж два кошеля. И Суи мог поклясться, что если мертвеца тщательно обшарить, то найдется еще один. Очень уж хитрое это торгашеское племя! Так и хотят утаить добычу от честных… Бертран задумался. Назваться «честным негодяем», что ли? Или лучше «добрым злодеем»? Впрочем, столь высокомудрые развлечения нужно оставить Быстрому и Дудочнику. Пусть жонглируют словами, полируя языки.
Бертран, от алчности уже забыв, как сомневался насчет «купца», срезал кошели с пояса. Не утруждая себя возней с тугими завязками, полоснул ножом по тугим бокам. На дорогу посыпался медный дождь, среди которого мелькали серебряные градины. И даже ярко полыхнуло крохотное солнце — золотая чешуйка, маленькая, но увесистая даже на вид.
— Ну что, господа бандиты, как вам улов?
Завороженные зрелищем, подельники уставились на монеты. Даже Латки забыл, что его тошнит — так и стоял, с липко-грязным подбородком, капая блевотной слюной.
— Кто там хотел в Ревено, возиться на стройке? Или кто там собирался играть на свирели на ярмарках? А? — спросил Бертран, оглядывая подельников суровым взглядом.
Лишь смущенное молчание было ему ответом. Суи решил, что железо куют пока горячо, а боевой дух закаляют, не отходя от сундука, поэтому вдохновительная речь сейчас придется в самый раз.
— Думается мне, нужно всю жизнь ломать спину, чтобы заработать хоть полстолько! А ведь мы не знаем, что в тех мешках! И сколько дают за волов и телеги! И лошадь под новеньким седлом, господа, не забываем про лошадь! У меня есть предложение. Возвращаемся домой, моемся, переодеваемся, и в Ревено. А там — держите меня семеро! Все выпьем, все съедим! Всех блядей перетрахаем! Мы заслужили!
На этот раз ответили все и каждый. Да так отозвались, что испуганные радостным воплем, взлетели вороны, шумно хлопая черными крыльями.