Страница 42 из 89
— Подход применял? — понимающе закивал Бертран.
— Не, по настоящему. Цирковой. Ну и сочинял всякие представления, что показывают актеры. Говорят, его аж в Мильвесс звали, тамошней герцогине оды возносить. Отказался. Мне, говорит, родная грязь Сиверы милее проклятого золота столицы. И не поехал.
— Погоди, — почесал затылок Бертран, — в Мильвессе же вроде император.
— У каждого приличного императора, деревенская твоя голова, должна быть любимая герцогиня. А то и полдюжины. Чтобы приходили к нему ночью сразу все вместе, и начинали танцевать, услаждая взор. Иначе — зачем все это?
— Танцевать, полагаю, голяком?
— Ясное дело! Ну может, пока крутятся, с себя остатки снимают. Но это вряд ли. Видал я те господские батистовые труселя! Из них пока выпутаешься, все на свете проклянешь. А если еще и императора в это время соблазнять, то выйдет, скорее всего, один сплошной конфуз.
— И чем та история с Йоржом и голой герцогиней закончилась? — попытался вернуться к теме Бертран.
— Да в общем, можно сказать, что куда лучше, чем могла, — ответил Анри, почесав щеку, на которой расплывалась кровь от свежей ссадины на скуле — не только своды пещеры были готовы к атаке, но и многочисленные полки, часть из которых немножко подгнила, и падала на неосторожного. — Ему тот рыцарь, что привез послание, сказал: «Раз тебе, многоуважаемый циркач, певец ртом и писатель руками по пергаменту, так ценна родная грязь, то возвращайся к ней!»
— Убил? — ахнул Суи. И тут же сообразил, что у убитого вряд ли может быть похмелье.
— Слез с коня, взял за шею. И сунул рожей в ближайшую лужу. Даже не выбирал, какая поглубже. И поехал себе. А Йорж из лужи вынырнул, грязь с хари стер, залез на ближайший воз с турнепсом — дело-то на рынке было, и начал задвигать, мол, Империя прогнила, бономы охренели, Ноблеус — бездарь, это его соперник, тоже сочинитель. И вообще срочно нужно возвращаться к старым порядкам и все такое. Его стражники с воза быстренько сдернули, подзатыльников напихали.
— И в тюрьму?
— Нужен он там! — фыркнул Быстрый. — В тюрьме сидят неудачники, которые сбежать не успели. А Сивера — вольный город. Там можно что угодно говорить, главное — чужой турнепс ногами не дави.
— А действительно… Не подумал!
— Вот-то то же, друг Топор! Красивая жизнь вольного города, она другая!
Чтобы мертвяки не поганили своим скорбным видом красоту жизни, их, не дожидаясь ночи, положили на здоровенную кучу дров — сухостоя поблизости хватало. Потом, ближе к ночи, их собрались облить каменным маслом — нашлось пара кувшинов, да поджечь. От каменного масла дым, по словам Анри, очень приметный — черный, как душа мытаря. И вонючий, как жир его сердца. Зато все прогорает без следа. Одни зубы останутся. Надежнее, чем скормить свиньям.
Бертран не стал уточнять, откель столь неожиданные для мирного строителя знания. Он уже давно понял, что в прошлом любого, встреченного им на пути человека, есть что-то такое, о чем тот рассказывает крайне неохотно. Или молчит, пока с него шкуру не начнут снимать большим ножом.
А мысли о полудюжине голых герцогинь — преследовали Бертрана еще не один год. Куда дольше, чем сохранились кости невезучего циркача.
Песням повезло больше. Им нельзя отрубить голову.