Страница 27 из 91
Прибыв на студию, обнаружил на репетиционной точке своих музыкантов. Без выходных пашут, трудяги, и я их об этом не просил — у нас же нормальный трудовой договор.
— Здорова! — поприветствовал я их. — Нам предстоит сложный день, товарищи, потому что Леннон вернулся из тундры с новой песней, которую ему не терпится записать. Придется помочь.
— А⁈ — подпрыгнул басист.
— Ага! — радостно подтвердил я и обратился к гитаристу. — Александр Иванович, извините, вы в сделку не входили.
— Очень жаль, — вздохнул он.
Мужики бессердечно гоготнули.
— Вы тоже, Никита Андреевич, — обломал я веселье клавишнику.
Гогот как отрезало — кто будет следующим?
— Обещаю придумать для вас соразмерную записи с Ленноном компенсацию нематериального свойства, — развел я руками. — Материальное все равно уже не влезет.
Теперь заржали клавишник с гитаристом, а остальные призадумались — это какого масштаба «компенсация» обломится, если она «соразмерна»?
— Все, — хлопнул я в ладоши, призвав к порядку. — За социалистическую справедливость порешали. У вас, Никита Андреевич и Александр Иванович, выходной, а вы, товарищи, побудьте здесь — Леннон обещал прийти к полудню. Я вернусь чуть раньше, а пока вас покидаю.
Хорошо, что мне не приходится существовать в условиях «нормальной» группы — такая штука как «запись с Ленноном, в которой участвуют не все» точно стала бы причиной проблем. А так мужики даже грустить особо не станут — так, ради порядка женам вечерам в жилетку поплачут на тему «не ценят», но нарвутся на кручение пальцем у виска и приказ «не страдать херней», потому что объективная реальность доказывает обратное: ценят, и еще как! У нас не все «народные» так живут, как мои ремесленники.
Когда я шел по коридору к двери с табличкой «Звукозапись», меня окликнул дядя Фёдор, он у нас на студии Первым отделом рулит.
— Доброе утро! — поздоровался я с ним.
— Проблема, — поведал он.
— Отстой, — расстроился я. — Большая?
— Андреев, который электромонтер, попытался японские «клавиши» спереть, — ответил дядя Фёдор.
— Идиот, — расстроился я еще сильнее. — Задержали?
— Конечно, — кивнул КГБшник.
— Спасибо, что сообщили, дядь Федь.
— Приказ же, — махнул он мне рукой и ушел.
Неприятно, но на предприятии не без «несуна». Но комбинация глупости, наглости и жадности, конечно, поражает — у тебя зарплата под три соточки, квартира, премии чеками, вокруг — толпы КГБшников и милиционеров, а ты все равно воруешь. Выкинув падшего электрика из головы, тихонько зашел в «Звукозапись». За стеклом «будки» Оля пыталась в очередной раз записать свой первый сингл. Сказать ей, что я его все равно пока в стол положу, пока она акцент не минимизирует до приемлемого уровня? А будет это очень нескоро! Не, пускай старается — это же полезно, ибо практика ведет к совершенству.
— Здравствуйте, Майя Владимировна, — шепнул я одетой в свитер с высоким воротником и брюки певице, сев рядом с ней на диванчик.
— Привет, Сережка, — улыбнулась она мне. — Проверяешь? — кивнула на будку.
— Просто время убиваю, — признался я.
И это тоже на благо Родины! Возможно.
С улыбкой покивав — не верит, блин — она поделилась мнением:
— Не девочка, а золото. Ей бы джаз петь — цены бы не было.
Приравнивается к похвале высшего ранга.
— Прогресс, — развел я руками. — Время джаза прошло. Так-то почитателей полно, и они останутся, но нам молодежь окормлять надо — хипари ведь перебесятся и станут нормальными людьми, часть из которых успешно встроится в коммерческие и правительственные учреждения, сохранив при этом любовь к Советской музыке. А если Оля будет джаз петь, ее за бугром будут считать «снежном негром» с соответствующим отношением — пожилых буржуев не переделаешь, они погрязли в снобизме и совершенно непробиваемы.
— «Снежным негром»? — хихикнула Майя. — Я запомню, — посерьезнев, продолжила. — Может в чем-то ты и прав, но джаз — живее всех живых.
— Джаз уже умер, а я еще не-е-ет, — пропел я.
Певица хохотнула, я продолжил:
— Вольно цитируя Никиту Сергеевича, земля ему пухом: «Джаз — это музыка негритянская». Во времена расцвета расовой сегрегации условный, крайне популярный Скриминг Джей Хопкинс, выступая в пафосном ресторане перед белыми людьми не мог в этом ресторане поужинать.
— Знаю, — кивнула она. — Полный абсурд.
— И в этом абсурде — вся суть актуально-царствующего поколения буржуев, — развел я руками. — А рок, несмотря на очевидные негритянские корни, популяризовали и развивают белые люди. От рока пожилые упыри тоже плюются, но он — хотя бы «белый» жанр, и, как ни странно, отношение к рокерам у них лучше, чем к джазменам. Ну и стадион джазом собрать сложнее, чем роком.
— Тоже верно, — вздохнула она. — Спасибо, что Лапина осадил.
— Это Екатерина Алексеевна, — покачал я головой. — Мне не по рангу властелинов телевизора осаживать, вон — отдельный канал пришлось строить, чтобы с ним не сталкиваться.
Майя рассмеялась.
— Вы знакомым не желающим считать себя советскими гражданами передайте, пожалуйста, что скоро в Израиль уехать не получится, — шепнул я ей. — Война там будет неизбежно. Если собираются — сейчас самое время.
— У меня таких знакомых нет, — закаменела она лицом. — Все, кто хотел, уже уехали.
Боится.
— Извините за неловкий момент, — покаялся я.
— Ничего, — простила она меня.
— Хватит, — скомандовал Оле звукореж.
Певица повесила наушники на гвоздик и вышла из будки.
— Привет! — помахал я ей рукой.
— А ты чего тут? — спросила она. — Делать нечего?
— Если будешь на меня злиться, твой английский лучше все равно не станет, — не обиделся я. — Семен Степанович, включите.
Он включил.
— Punctured bicycle On a hillside desolate… — после проигрыша полился очень хороший и мелодичный, но безбожно испорченный акцентом Олин вокал. [