Страница 10 из 108
Не люблю оставаться одна, раньше так не было…
Случилось это еще до болезни дяди Григория. Ушла из школы тайком, никому из ребят не сказала. На углу ждали девчонки, случайные знакомые: попросили взять билеты в киношку, сидели в одном ряду, вместе переживали кинодраму. Потом танцплощадка, вечеринка.
А через несколько дней меня из-за этих девчонок вызывали и допрашивали. И если бы не выручили свидетели, девчата с фабрики, слышавшие наш разговор…
Ни о чем не хочу вспоминать. И все время вспоминается праздничный школьный вечер, освещенные окна большого зала, музыка, песни. И еще почему-то скользящие ступени школьной лестницы.
Девушка из тридцать третьего
Тася, обслужив посетителей, вернулась к Виктору:
— О моей сестренке беспокоишься? Заботливый! Все вы заботливые, пока безответственный разговор.
Она украдкой оглянулась на Марину:
— А ты скажи, как быть с девчонкой. Неплохая, неглупая, во всем лучше нас разбирается, хоть в театре, хоть в музыке. А так, чтобы своими руками — ни шить, ни варить, ни в дуду дудеть. Школу едва вытягивает. Может, в техникум?
— Ты меня спрашиваешь? А вот он я, перед тобой, продукт зеленого техникума. Приглядись хорошенько.
— Да что мне на тебя смотреть. Как ты кофе пьешь?
— А ты обрати внимание на газетный киоск, вон там на углу. Мое творение.
— Каждый свое работает. Мой братишка еще и техникума не закончил, а на заводе уважают.
— Так ты и поспрошай своего уважаемого братика.
— Василь видит Марину по праздникам. А тут она почти каждый день.
— Питание вещь первостепенная.
— Да, с питанием у нас наладилось.
Зашумели посетители: «девушка, что вы там, понимаете!» Разговор оборвался. Виктор Ковальчик завладел стулом рядом с Любовойтом и Сергеем Сергеевым. Сергеев представлялся Виктору парнем разумным, толковым — похож на рабочего высокого разряда или классного шофера. Разговор интеллигентный, мелькают, правда, неуместные словечки «вполне», «точно» или в конце фразы вдруг выскочит вопрошающее или утверждающее «Так?»
Виктор приглядывался к новому знакомому:
«…Любопытный паренек. Во многом сведущ, начитан или наслышан. Не удивлюсь, если заговорит о Возрождении. Например: «Микеланджело славен постижением пространства и материала. Так?»
Сергей заговорил о новейшем времени:
— Как теперь живем? В работе себя нашел — все! — И принялся разглядывать посетителей, будто обращался к ним за ответом.
— А это что за ребенок за стойкой, рядом с Тасей? — спросил он вдруг.
— Сестренка Таси. Марина. Моторная девчонка.
— Школьница?
— Насколько могу судить. Кстати, обрати внимание — глаза!
— Обыкновенные, детские.
— Обрати внимание — разрез глаз.
— И разрез обыкновенный.
— Природа наделила обыкновенным. А ты внимательней приглядись — уголочки. Чуть-чуть синевой кверху, к вискам. Софи Лорен. Едва заметно, а все же вытянула «усики». Школьница, говоришь? Да, школьница. А попробуй отказать этой школьнице в заграничной тряпке, она тебе такой внешкольный концерт устроит!
— Ко всякой мельчайшей черточке цепляешься.
— Профессия. Сам понимаешь, для того чтобы проектировать современные сельтерские халабуды, требуется предельная тонкость восприятия.
— Наговаривает на себя. Прибедняется, — вмешался Руслан, — он девчонок предельно отображает. Гений. Кистью раз — и живая!
— А что ж, если душа живая… — сощурился Ковальчик, — а то попадется чурбан. Каменный век прошел, а каменные люди остались.
— Словами играешь. Сейчас многие любят словами играть, — озлился почему-то Сергей. — Каменный век? А ты не больно в него камнями кидай, если уж словами играть. В каменный век людишкам приходилось шибко ворочаться. Дармоедам неуютно было в каменном веке.
— Не об этом речь…
— Каменный век, — повторял Сергей. — Живые души! Послушай, а сам ты живой? Можно к тебе, живому, обратиться? Наверно, покажется странным, но ты сам бросил слово. Так? — Сергей медлил, нерешительно поглядывая на Ковальчика. — Ну, ладно, раз затеяли разговор. Помнишь, говорил тебе об одной девице? — Сергей посмотрел на часы, перевел взгляд на окно, — сейчас седьмой. Каждый день в этот час… Измученные глаза, беспомощные руки. Я сразу обратил внимание на ее руки.
— Ты знаком с ней? — вмешался Руслан Любовойт.
— Нет, не перебивай.
— Тогда прощайте. Оставляю вас с незнакомками. Меня знакомые ждут, — и бросил на прощанье Виктору, — не слушай его; Сережка припадочный. Лунатик. По крышам бродит.
Сергей не заметил его ухода, как будто и не было; а Виктору глаз на глаз с чудаковатым парнем стало не по себе.
— Говоришь, не знаком с ней?
— Нет.
— Встречал где-нибудь?
— Да вот так, на улице, — Сергей не сказал, что видел ее в обществе своего давнего дружка Егория Крейды.
— Если не секрет, у тебя есть какие-либо основания наблюдать за ней?
— Нет.
— Имеешь отношение к прессе? Или, возможно…
— Нет.
— Тогда, извини, это ребячество.
— Здорово! Заметить человека — ребячество. А пройти мимо — мужество? Но и ты проявил ребячество, ты, а не я сказал: «над прорубью!..»
Сергей снова посмотрел на часы.
— Ее нет… Это впервые сегодня…
Взволнованность Сергея поразила Ковальчика, — поражал непонятный строй души, предельно напряженный, противоречащий строю речи — банальные, избитые слова и человеческая встревоженность.
— Грубо живем. Жестоко. Красиво говорим, а живем? Вот я увидел ее и знаю: человеку страшно. Беда! Вот так, под горло; хоть бы руку кто протянул, хоть бы слово! И — никто. Все мимо. Да и не можем, ну как подойти, в чужое впутаться? Пущай закричит, позовет на помощь. Тогда прислушаемся. А может, и не прислушаемся? Может, кто-то другой обязан?
— У тебя здорово нервы растрепаны!
— Да, растрепаны. Да-да, Руслан прав — все нервы. Рождаемся и помираем на нервной почве. И подлости творим все на том же основании. Ну, прощай пока!
Сергей вернулся поздно, хозяйка притихла на своей половине, Руслан еще бодрствовал, попивал какао с булочкой.
— Угощайся!
— Спасибо. После водки какао не пью.
— Напрасно. Нормальный напиток, — Руслан достал из кулечка вторую булочку, — послушай, что ты завел сегодня в нашей забегаловке насчет таинственных незнакомок? Уверен, совершенно обыкновенная, заурядная.
— Потому и завел, что заурядная. Сам заурядный, о таких и душой болею.
Что-то в сказанном, в голосе Сергея задело Любовойта:
— Послушай, — отложил он надкушенную булочку, — а почему ты со мной так разговариваешь?
— Именно?
— А так, — Руслан отряхнул с пруди осыпавшуюся сахарную пудру, — так, словно своими руками, своей грудью Сталинград отстоял, до Берлина дошел, на рейхстаге расписался!
— Мои братья расписались!
— Братья воевали, а ты расписываешься! А сам чего стоишь? Ты сам? Понял? Оба-два живем за чужой спиной, за чужие копеечки, так нечего, понимаешь…
— Ты мои копеечки не считай, — оборвал Сергей, — ты свои тыщи подсчитай, или верней, папашины.
— Обиделся! А мы ничего, мы не обидчивые. Потерпим. Мы потерпим пока что.
Руслан Любовойт снова принялся за свою булочку, запивал простывшим какао.
Сергей снял пиджак, швырнул на койку:
— И мы потерпим. Пока что…
— А я, между прочим, ничего особенного не сказал. Заурядная. И не намерен каждую-всякую подобную переживать. Которая потеряла себя и стала, извини, общественным местом.
— Сволочь ты!
— Знаю, почему о ней завел. Видел меня с ней…
— Врешь ты, она всегда одна.
— Видел! И совершенно напрасно обо мне подумал. Я случайно оказался с ней в одной машине. Такси всяких подбирает, кто проголосует.
— Я и говорю, сволочь ты.
— А ты не очень, — отодвинул допитую чашку Любовойт, — и запомни: не позволю никому про меня трепаться. Я с подобными не знаюсь. У меня, заметь, правильная девушка имеется. Вам и не снилась. И я никому не позволю…