Страница 7 из 10
Тут воры сделали еще одну ошибку. Ответили одновременно. Миша сказал «Кирилл», а Ира назвала младенца Антоном.
– Ему шесть месяцев, – зачем-то добавил Миша.
Врач перестал писать.
– Так Кирилл или Антон?
– Доктор, – начала Ира. – Мы с Михаилом…
Врач удивился еще больше:
– С Михаилом?
– Это мое имя, – отозвался Миша.
– Да, – сказал Ира. – И он мой муж. Мы с мужем Михаилом с самого начала хотели назвать ребенка по-разному.
– И назвали! – поддакнул Миша, не подумав.
Врач отложил ручку:
– В смысле, назвали? Двумя именами?
– Нет. Ванечкой, – сказала Ира быстро.
Теперь уже удивился Миша:
– Ванечкой?
Врач сцепил руки над сумкой и переводил взгляд с Миши на Иру, как следователь:
– Так, это еще одно имя?
– Нет-нет, – замахала Ира руками. – Оно окончательное.
– Да, последнее, – сказал Миша.
– Чтобы нам с мужем не ссориться, – подхватила Ира. – Мы назвали ребенка Ванечкой.
– Да. Так в документах, – продолжил Миша. Теперь они снова врали вместе, как профессионалы.
Врач снова взял ручку:
– Можно, кстати, свидетельство о рождении?
– Свидетельства, к сожалению, тоже нет, – сказала Ира. А Миша в стороне сделал грустное лицо.
– Тоже потеряли? – сказал врач.
Ира мелко-мелко закивала, а Миша ответил:
– Все документы бабушка увезла. Случайно.
– Да, – Ира показала на Мишу. – Его теща. Моя мама родная. Она, как клептоманка, знаете? Всё хватает, и папку с документами тоже схватила.
– Понятно. Сколько Ване месяцев? – спросил врач.
– Семь, – сказала Ира.
– Говорили шесть до этого, – напомнил доктор.
Ира широко распахнула глаза:
– Разве?
– У меня хорошая память. Ваш муж сказал.
В разговоре наступила пауза. «Сука, – подумал Миша про врача. И еще подумал: – Воровать легче».
– Да, – выдавила из себя Ира. – Ему шесть, но…
Она просто не знала, что сказать дальше. Может быть, в первый раз в жизни. Вид беззащитного младенца лишал ее сил. Но Миша спас ситуацию.
– Ему шесть и две недели. То есть почти семь. Тут с какой стороны посмотреть, понимаете?
Прозвучало это неубедительно. И вообще всё это походило на плохой театр, артисты которого играли пьесу, текст которой прочитали в первый раз только перед выходом на сцену.
Врач дописал что-то на одной бумаге, поменял листы и снова начал писать.
– Повторяю, – сказал он, поднимаясь, – у вашего Ванечки аллергия. Запомните, фруктовое пюре отменяется. Только смеси.
– Я запрещу мужу его покупать, – сказала Ира.
Ее охватила такая слабость, что была бы ее воля, она улеглась бы спать прямо на полу.
Врач полез в карман и вытащил визитку:
– Вот моя карточка, пришлите мне на этот адрес скан полиса и свидетельство о рождении. Когда бабушка… ваша мама вернется.
Ира некрепкой рукой приняла визитку:
– Пришлем обязательно. Спасибо вам, доктор.
Врач повернулся, уже дошел до входной двери, но возле нее остановился, чтобы высказаться еще:
– Я понимаю, вы – молодые родители. У вас, может быть, другое на уме. Но я вас очень прошу: будьте внимательнее. Вы несете ответственность за эту жизнь. Извините за пафос.
Врач открыл дверь, неожиданно легко справившись с замком, и вышел.
Ира повернулась к Мише и зашипела как змея:
– Ты видел, как он на нас смотрел?
– Как?
– С подозрением, вот как! Мы путались! Выкручивались! Он обо всем догадался.
– Да ему плевать. Нет, спасибо ему, конечно. Помог. Но он – доктор. Это его профессия.
Миша положил руку Ире на плечо, но та руку немедленно скинула.
– Он настучит.
– Да перестань.
– Настучит точно!
– Спорим – нет? – Миша улыбнулся. – Спорим на секс?
– Ты просто клинический идиот!
– Ага, – кивнул Миша. – А ты живешь с идиотом.
– Вынуждена жить, – сказала она. – Из-за ребенка.
И тут же заплакал младенец. Горько и громко.
– Видишь, – сказал Миша, – ты Ванечку сейчас своими словами обидела!
Я – девушка не наглая и не храбрая. Меня сложно вывести из себя. Но, видит бог, я долго терпела, прежде чем пойти на хитрость. Если меня не пускают к Филимонову, я прорвусь к нему без разрешения. И не через тринадцать дней! А сегодня! Сейчас! Я решила зайти в его кабинет, словно по ошибке. Выгонят – нестрашно. Зато напомню о себе.
Подходя к кабинету, живо себе представила, как я открываю дверь. А там за мраморным столом сидят Филимонов, Илон Маск, Билл Гейтс и российский министр экономического развития. В глубоком шоке я останавливаюсь на пороге, и Маск глубоким баритоном произносит:
– Good day, lady! What are you doing here?[1]
А я ему такая на чистом английском, без акцента:
– Я, Илон, здесь работаю. В отличие от вас.
И тут Илон Маск делает такое лицо, словно все его спутники разом упали с неба на землю.
Открыв дверь в кабинет, я не увидела никого и ничего, кроме затылка олигарха Филимонова, который сидел в кресле ко мне спиной.
Лицом он обратился к высокому окну, разглядывая, судя по всему, кирпичные башни Кремля. Я потопталась на пороге, как Конек-горбунок, и шагнула в кабинет.
– Александр Александрович… Можно войти?
Олигарх Филимонов не ответил. Я повторила:
– Александр Александрович…
Во второй раз мне не ответили тоже. Обойдя кресло, я увидела, что олигарх Филимонов смотрит на Кремль не мигая. Смесь удивления, испуга и ненависти была в этом взгляде.
– Александр Александрович… – сказала я в третий раз.
Олигарх неожиданно дернулся всем телом и заморгал, зашевелился.
– А? Что? Ты что здесь делаешь?!
– Вы спали? – говорю.
– Ненавижу, когда меня будят.
– Я не знала… У вас просто глаза были открыты.
– И? – Филимонов смотрел на меня не мигая. В этот раз смотрел, не спал. И от его пронзительного взгляда у меня начали завиваться волосы на затылке. Я промямлила:
– Ничего… Спали с открытыми глазами. Я всё поняла… Извините. Я пойду. Спасибо… До свидания.
Короче, Гарун бежал быстрее лани. Пулей вылетела и дверь за собой аккуратно затворила. А чувство такое осталось, словно чужую тайну узнала, какую и не следовало вовсе знать.
Юля, Юлия, дева жестоковыйная! Ты хочешь всё испортить? В тот момент, когда у тебя только начала налаживаться жизнь? Когда ты нашла наконец приличную работенку? Когда отец, притворявшийся больным, встал с кровати? Когда он каждое утро нарезает тебе кривые бутерброды?
«Они не кривые!» – сказал отец у меня в голове.
Юля, Юля, Юлия, ты хочешь всё разрушить только из-за того, что не можешь подождать жалкие две недели?
«Тринадцать дней», – сказал у меня в голове усатый Геныч, и последнее его слово несколько раз повторило эхо.
Юля, Юля, Юля. Тем более тринадцать дней! Всего тринадцать! Потерпеть не в силах? Ты что, дура неразумная?!
Когда Ира вернулась из аптеки, Миши дома не было. Она один раз позвала, а после, не разуваясь, вошла в комнату.
Ванечка спал на кровати, обложенный со всех сторон подушками, чтобы не упал. Вид у него был очень довольный. Он улыбался, глазки непрерывно двигались под тонкими веками.
Самое прекрасное будет, когда он проснется. Ира это живо представила. Откроет глаза, увидит ее и улыбнется еще шире, потянется к ней ручками и сделает губами вот так.
Ира сложила губы в полутрубочку, а после сама улыбнулась от ожидания и неожиданного счастья.
В этот момент хлопнула входная дверь, и от улыбки на лице Иры не осталась и следа. Миша, тихо ступая, вошел в комнату.
1
Здравствуйте, леди! Что вы здесь делаете? (англ.)