Еда и патроны. Песни мёртвых соловьёв

Глава 3

Тот раз был последним, когда мы собрались все четверо на Парковой. Два дня спустя Валет отозвал меня в сторонку и доверительным тоном поведал о насущных проблемах. Начал издалека:

— Сколько мы уже вместе?

— Кто? — спросил я.

До сего момента склонности к подобным разговорам «по душам» за Валетом не водилось, и это настораживало.

— Ну, мы с тобой.

— Шесть лет.

— Точно. Целых шесть лет. Ты тогда совсем малой был, задохлик, едва на ногах держался. А как вымахал, — он улыбнулся и потрепал меня по плечу. — И с пацанами общий язык нашел быстро. Кстати, как тебе они?

— Не понял. Что «как»?

— В целом. Отношения там, терки, может, с кем имеются?

— Да нормально все, — этот противоестественный разговор начал меня не на шутку раздражать.

— М-м… Хорошо, хорошо. Я слышал, Фара адресок нарыл за Межой. Прощупывали уже?

— Дня три еще посмотреть решили. Визитеров там многовато было в последнее время. Сейчас вроде тихо все. Если так и останется, в четверг пойдем.

— Каким составом?

— Обычным, — пожал я плечами, искренне не понимая, о чем речь.

— Крикуна возьмете?

— Возьмем. На стреме постоит, — и тут до меня начало доходить. — А что не так?

— Да… — Валет откашлялся и сплюнул. — Крикун ведь у нас по замкам был мастер. До того случая. А с одной рукой он — сам понимаешь — пользы не принесет. На стреме и Репы достаточно. Ты любые внутряки с серьгами отмачиваешь на раз. Зачем Крикун? Он теперь — обуза. А в нашем деле обуза ох как вредна.

— Ну, тогда не будем его брать. И втроем справимся.

— Верно, справитесь. А с Крикуном что делать?

Таких вопросов Валет раньше мне не задавал. «Когда? Сколько? Где? Какого?» — это да, постоянно. Но «что делать?» — впервые.

— В смысле?

— В том самом смысле. Что предложишь?

Умом я, конечно, понимал, чего Валет ждет от меня, но выдавить нужные ему слова не смог. Что делать с Крикуном? Сама эта блядская постановка вопроса уже не сулила ничего хорошего. Нет, он не был мне другом и даже приятелем, мы просто жили под одной крышей, но все же…

— Не знаю.

— Знаешь, — утвердительно кивнул Валет.

— Почему бы его просто не… ну… отпустить, что ли?

— Чтобы он всех заложил?

— Да Крикун и говорить-то толком не умеет.

— Зато умеет писать. Может, ему и вторую руку укоротить по локоть, и пинком на улицу? Ну что пялишься, как баран? У меня тут не богадельня.

— Я не смогу.

— Еще как сможешь. Или хочешь, чтобы я сам этим занялся? Тебе проще сделать все похожим на исчезновение. Вышли вдвоем, а там, дескать, разошлись, и хер его знает, куда он после этого запропастился. Помнишь, Крикун пропадал однажды на два дня? Вы его по всем канавам искали, а он с заводскими бухал. В тот раз для него обошлось, а в этот не проканает. Чем плоха легенда? Да не бзди, — Валет усмехнулся, вынул из портсигара косяк и закурил. — Все нормально будет. Завтра Фару с Репой заставлю печь почистить, а вы с Крикуном пойдете щупать адрес. Выбери маршрут нелюдный, придумай там чего-нибудь, что заскочить нужно по делам… Ну, сообразишь. Главное — от дома и от хаты той подальше. Понял? Понял, спрашиваю?

— Да.

— Ну и славно. Возвращайся к делам.

Дело у меня тем утром было весьма приятное. За день до того я потратил три монеты на покупку ржавого велосипеда и теперь собирал в единый механизм промытые и смазанные шестерни задней втулки. Встал я рано и к девяти часам успел почти все привести в рабочее состояние. Разумеется, после этого я планировал весело и от души погонять на своем приобретении. Но Валет за неполных три дня умудрился втоптать в говно уже вторую мою мечту. Настроение — понятное дело — резко испортилось, стало уже не до покатушек. Я сложил инструмент с разобранными деталями в тряпку, закинул велосипед на плечо и поплелся со двора домой.

— Починил? — спросил Фара, оторвавшись от карт.

Вся троица была на месте и увлеченно резалась в подкидного.

— Нет, — ответил я. — Потом доделаю.

— Ты давай не затягивай. Мы тут с Репой забились, кто первым от нашей двери до угла хрущевки доедет. Я свой нож поставил против его кастета.

— Хоро-о-оший ножик, — осклабился Репа, жадно потирая ладони.

— Вы же ездить не умеете.

— Ну и ладно, — пожал Фара плечами. — Так даже интереснее.

— Придурки. На что? — кивнул я в сторону шлепающих по табуретке карт.

— На фофаны.

— Отлично придумано. Крикун одной рукой проигрыш взимает?

— Не. Мы с Репой за него друг другу отвешиваем.

— Ну, раздайте, что ли, и мне.

— Садись. — Фара собрал колоду и, перетасовав, раскидал на четверых. — А чего смурной такой? Из-за велика, что ли?

— Да, — я подтащил стул и взял шесть причитающихся карт, тертых-перетертых, с почти неразличимым от грязи рисунком рубашки. — Дорого отбашлил. Он больше двух монет не стоит.

— У богатых свои причуды, — усмехнулся Репа. — Останутся детали лишние, шурупы там, гайки — мне отдавай. Я решил Крикуну руку новую выправить. А то видишь, как мучается, — кивнул он в сторону нашего инвалида, вынужденного совершать сложные телодвижения в попытке справиться с картами одной рукой. — Аж смотреть больно. Думаю зажим ему сделать, крюком согнутый, чтоб и подцепить можно было, и вложить что нужно. Чего? — обернулся он на «лай» Крикуна. — Ага, конечно, еще изумрудами украшу. Ножик выкидной хочет к протезу присобачить, — пояснил Репа присутствующим. — Киборг, бля.

Шутка была встречена дружным гоготом. Я тоже посмеялся за компанию, хотя вместо смеха хотелось блевануть. В горле возникла желчная горечь, и чертовски разболелась голова.

— Ты чего? — Фара закончил ржать и уставился на меня выпученными глазами. — Поплохело?

— Голова побаливает.

— Ты бледный как смерть, — заметил Репа. — И лоб в испарине.

— Пойду прилягу, — я уронил карты и поплелся в свой угол.

Не знаю, сам я лег или меня положили, скорее второе, потому что, очнувшись, обнаружил на затылке здоровенную шишку. Видимо, отключился по дороге и упал. Последнее, что запомнил, — ослепительная белизна перед глазами. Когда открыл их, увидел Крикуна. Он сидел рядом и смачивал в тазу тряпку, после чего попытался приладить ее мне на лоб, но, увидев, что я очнулся, вздрогнул и отпрянул назад, будто от покойника, надумавшего вдруг размяться.

— Что случилось? — я сел и прислонился к стене.

Голова уже не болела, но тяжелой была, как чугунная, тело била мелкая дрожь.