Страница 24 из 48
— Почему наивным? Нет… Нет, — сказала она, устремив на меня свои непонятные глаза.
— Вы влияете на меня. Я не знаю, что это такое. Не влюблен ли я в вас? Нет, нет… Я не знаю. Я в это не верю. Ведь вот я признаюсь вам: мне не хотелось оторваться от работы, когда вы пришли. И я не думал о вас. А сейчас, если вы уйдете, я буду чувствовать себя несчастным.
Кетевани Георгиевна тихо и радостно засмеялась.
— Ах, дайте мне ваши губы! — прошептал я.
— Не надо! Не надо, — сказала она, слабо меня отстраняя и полуоткрывая свой рот.
Я обнял ее и стал целовать.
Потом, лежа на траве у ее ног, я говорил, сжимая ее пальцы:
— Вы так явно неестественны, что это уже перестает быть фальшивым. Вы откровенно говорите неправду и не хотите, чтоб вам верили.
— Да, не хочу.
— Когда я целовал вас, вы шептали: «Люблю…» Но ведь это неправда, неправда…
— Да, неправда.
— Нет, вы не женщина.
— Я — Морская Царевна.
Неожиданно она встала и торопливо простилась.
— Прощайте, прощайте… Это ничего. Это так. Не думайте обо мне. Это пройдет.
Но это не прошло. Я целый день ходил сам не свой. Все время я чувствовал запах ее духов, прикосновения ее губ. Перед обедом на пляже ее не было. И вечером тщетно я бродил по молу, надеясь ее встретить. Потом я пошел в казино и сидел там за бутылкою вина часа полтора. Я думал о Кетевани Георгиевне, о странном поцелуе, который никогда не повторится; сердце мое мучительно ныло и весь мир казался мне фантастическим и страшным.
Я вернулся домой в двенадцатом часу. На пороге меня встретили старухи и, перебивая друг друга, сообщили таинственно, что меня ждет дама. Сердце мое упало.
Какое это было странное свидание! Мы были так молчаливы… Мы целовали друг друга, как в бреду, как во сне. И сейчас мне иногда кажется, что ничего не было, что Кетевани Георгиевна не приходила ко мне.
Она ушла от меня на рассвете. Как дрожали мои пальцы, когда я застегивал ее платье!
Уходя, Кетевани Георгиевна кивнула мне головой и загадочно сказала:
— Прощай, милый. Это — последнее.
— Что «последнее»? — спросил я, удерживая ее руки.
— Все. Жизнь. Больше ничего не надо. Я знаю, что будет. Скучно будет. А сейчас хорошо мне. Прощай.
Слезы почему то подступили к моему горлу.
— Не надо, не надо. Не уходи, — шептал я.
Но она ушла.
Я не спал в эту ночь. Утром, когда, наконец, я стал засыпать, меня разбудил стук в дверь.
— Сейчас, сейчас! — крикнул я, вставая и торопливо одеваясь.
Вошел Дробовский. Он был бледен. Руки его дрожали. Видно было, что он тоже не спал всю ночь.
— Я не знаю, почему я пришел к вам, — сказал он, прижимая руки к груди, — но все равно… Мне ничего не стыдно теперь. Если ее нет у вас, значит, я угадал. Все кончено.
Он закрыл лицо руками.
— Пойдемте на берег, где стоят лодки. Я однажды видел ее там, когда была буря, — сказал я, предчувствуя недоброе.
Он молча надел шляпу.
Когда мы подошли к берегу, там стояла толпа рыбаков и женщин и слышался невнятный гомон.
Дробовский вздрогнул и, пробормотав что-то неясное, пошел назад торопливо.
Я подошел к толпе. На берегу лежало тело Кетевани Георгиевны. Я увидел прядь рыжих волос на затылке, линию шеи и руку, нежную и тонкую. Платье было опутано морской травой.
УПЫРЬ[42]
А. А. Бел-Конь-Городецкой[43]
Получили, наконец, бумагу: Наташу принимают в пансион на казенный счет.
Надо было радоваться, но мама заплакала и стала просить папу не отдавать Наташи.
Папа сердился.
— Но ты пойми, — говорил он с дрожью с голосе, — но ты пойми, что не сегодня-завтра я умру. Что будет с девочкой?
Папа говорил правду, но маме казалось, что если около нее не будет этой девочки с мягкими, чуть вьющимися рыжеватыми волосиками, с большими изумленными глазами, с маленькими неокрепшими плечиками, жизнь станет похожа на серую паутину, и нечего будет делать, разве замотаться в паутину и уснуть мертвым сном.
Решили написать две записки: «оставить дома», а другую «в пансион». Положили записочки на ночь к образу Николая Чудотворца.
Утром Наташа сама вытянула записочку — «в пансион». Она плохо себе представляла пансион и думала только о том, как, должно быть, интересно ехать по железной дороге. Она никогда по ней не ездила. Один раз только, когда встречала дядю, она была на вокзале и видела паровоз — с двумя красными глазами, как у соседнего сенбернара.
Но вот, наконец, мама везет девочку в губернский город из их уездного захолустья.
Выехали поздно вечером. Из окна ничего не видно; зеленеет только фонарь на линии. Станции пугают гулкими звонками.
В вагоне старуха, желтолицая, угощает Наташу конфетами, в глазах у старухи играют огоньки.
Рассказывает старая сказку про упыря. Губы у него красныя, лицо белое, как будто в муке; приходит по ночам к людям и сосет кровь.
Наташа жмется к маме, — и мама сердито смотрит на старуху.
— Разве можно детям рассказывать такие вещи?
— А что ж вы, сударыня, меня не предупредили?
— Да почем же я знала, что вы про такое будете говорить?
— Я, сударыня, сразу сказала: упырь. Известное дело, что такое упырь.
— Ах, Боже мой! Забыла я, что значит упырь.
— Забыли. А вы не забывайте. Может, и вам придется с упырем встретиться.
Наташа плачет.
— Не плачь, детка моя, — говорит мама, — не плачь. Ложись спать, миленькая. Христос с тобой.
Мама крестит Наташу, крестом отгоняет бесовскую силу, красногубых упырей.
— Защити, Господи, и помилуй девочку Наташу.
Наташа спит наверху. Прямо над головой круглый фонарь в зеленом чепце, как у старухи. И ночью Наташа просыпается и не может понять, кто это смотрит на нее, не та ли старая. А, может быть, сам упырь пришел к девочке.
Ах, страшно жить на этом свете, где бродят упыри, белолицые, красногубые, склоняются над нежным телом и пьют алую кровь несытыми устами.
И страшно Наташе, и не смеет она закричать, позвать милую маму.
На рассвете приезжают в город, — ползет желтый туман по мостовой. Плачется небо на печальную судьбу; по-осеннему приуныли дома и городские сады понуро стоят в туманном утреннике.
— Ах, домой бы, домой.
Остановились у тетки Серафимы. Она ходит с папироской в зубах. Подошла к буфету, стала доставать чайник и пошатнулась.
Дядя жалуется маме, пальцем показывает на тетку Серафиму:
— С утра наклюкалась.
Наташа не понимает, что значит наклюкалась, но ей страшно от этого слова и жалко тетку.
Хочется сказать:
— Тетечка, милая, мне тебя жалко: это ничего, что ты наклюкалась. Это ничего.
После обеда мама с теткой собирались ехать за покупками, но тетя ложится на диван и засыпает.
Она бормочет во сне:
— Еду, еду, еду…
И шевелит ногами: ей кажется, что она едет. Не все ли равно?
В пансионе стены выкрашены охрой; везде пахнет карболовой кислотой; коридоры наводят уныние; в актовом зале портреты государей и купца с медалями, покровителя пансиона.
Наташа ни во что не верит, — ни в охру, ни в коридоры, ни в портреты.
— Ну, прощай, детка. Христос с тобой. На Рождестве возьмем тебя. Будем с тобой на санках кататься.
Мама плачет.
Швейцар седоусый уносит куда-то Наташину корзиночку. У начальницы черные брови срослись вместе — два мохнатых червяка. Бледноликие девочки в коричневых платьицах смотрят на Наташу невеселыми глазами. Повели новеньких в дортуар.
— Кто твой отец?
— Мой папа — особых поручений.
— А мама?
— Не знаю. Мама — мамочка.
Тоска у Наташи. В углу собрались девочки, окружили кого-то.
42
Италии: Литературный сборник в пользу пострадавших от землетрясения в Мессине. [СПб.]: Шиповник, 1909.
43
А. А. Бел-Конь Городецкой — Рассказ посвящен А. А. Городецкой (урожд. Козельской, 1889–1945), актрисе, поэтессе, жене поэта С. М. Городецкого (1884–1967). Городецкая увлекалась лубочным «древнеславянским язычеством» и выступала в литературе под псевд. «Нимфа Бел-Конь Любомирская»; именем «Нимфа» пользовалась и в быту.