Страница 61 из 83
Другое дело — ребенок. Развитие уровня «Слуга» предполагало, что эта сухонькая большеглазая девочка, еще даже не половозрелая, должна была убить или себе подобного ребенка или настоящего носителя интерфейса. Ее наличие в группе могло означать катастрофическое — построение людьми детских «яслей» по типу гррахских, выходили из которых только убив одного из соясельников.
В это не верилось. Люди даже на пороге гибели цивилизации оказались не способны к организации жесткого искусственного отбора и даже слово для этого использовали особое — «оскотиниться», обозначая им свое отличие от животных-гррахов.
Шетнарпраддонктана это сравнение не оскорбляло. Гррахи победили, а значит оказались сильнее и мудрее, чем люди.
Шетнарпраддонктан разбудил девочку, накинул на нее Союз и приставил нож сначала к ней, потом к мужчине, потом к женщине — ничего не срабатывало. Самая маленькая участница отряда была готова пожертвовать не только собой, но и друзьями, лишь бы не идти на поводу у ненавистного врага.
Такого противника и убить не стыдно. Быть она побольше и посильнее, Шетнарпраддонктан сделал бы это, не задумываясь. Сейчас же им владел иной интерес — подобрать ключик к строптивой малявке.
Неуловимо быстрым движением его рука выхватила из поля невидимости ручную рысь девчонки, перед этим сняв с животного пси-контроль, чтобы ее трепыхания выглядели натуральнее. Рысь забила лапами, но злобный рык ее быстро перешел в жалостный хрип.
Малявка тут же подтвердила Союз.
И Шетнарпраддонктан мгновенно забыл о своих недавних рассуждения о яслях, убийствах и различиях между людьми и гррахами. Даже уродец перестал казаться ему чем-то странным и необычным.
Он достал из своих запасов несколько колец с неиспользованными единичками, которые он получил за прохождения тренировочных логовищ, и вкачал их сначала в нечитаемый параметр девочки, а потом в нечитаемый навык.
Заставил девчонку его активировать. Потратился заряд пси-шкалы, но ничего не произошло.
Потратил аккумулятор на зарядку навыка. Заставил активировать, заодно измеряя энергию ее нанитов.
По нервной системе девочки пробежала золотая волна энергии, но больше никакого эффекта не наблюдалось.
Шетнарпраддонктан усыпил девчонку, вживил ей под ухо следящий охотничий маячок. И долго смотрел в пустоту, о чем-то размышляя.
Уходя, он сложил людей и уродца в одну кучку и накрыл термоодеялом. Чтобы не мерзли.
Пробуждение принесло Босому давно забытое ощущение головной боли и тошноты. Использованное гррахом в качестве снотворного вещество имело одно неприятное свойство — очень плохо выводиться из организма. Настолько, что не справлялись даже наниты.
Потому оно и действовало, несмотря на готовность интерфейса очищать организм носителя от любой гадости.
Внизу что-то противно возилось и стонало.
Босой опустил глаза. Возле ног крутился Триста сорок пятый. Лицо его перекашивала гримаса отчаяния. Он болезненно поскуливал и яростно скреб ногтями запястья, как будто хотел расчесать их до крови.
— Эй, что с тобой?
Смотритель тоненько взвыл, согнулся, прижимая лицо к коленям.
Казалось, он хотел что-то сказать, но изо рта вырывались только бессвязные звуки.
Босой осмотрелся. Зоя спала. Лицо ее, разглаженное спокойствием и приятной негой, напоминало ангельское. Винник беспокойно ворочался, бормотал что-то себе под нос, но никак не мог проснуться.
Триста сорок пятый снова вскрикнул. Теперь он расчесывал лодыжки. Ногти его оставляли на коже красные полосы.
— Она внутри. Я чувствую ее. Чувствую. Чувствую. Чувствую.
Его выгнуло как будто судорогой. Он не удержал равновесие и опрокинулся назад. Затылок его гулко ударился о бетонный пол.
Босой потянулся помочь, но смотритель шустро перевернулся, встал на четвереньки и пополз к стене. Голые его худые коленки цокали по бетону, как будто на них совсем не было кожи.
Добравшись до стены, он сел возле нее, опершись спиной, протянул руки к ловчему запястьями вперед и закричал, надрывая горло.
— Она внутри-и-и-и-и! Я чувствую ее мерзкий запах!
По шее его из раны на затылке потекла стройка крови. Триста сорок пятый почувствовал на коже ее щекотание, провел пальцами и поднес их, измазанные темно-красным, к носу.
— Она воняет…
Босой потер ладонью глаза. Умом он понимал, что смотритель ведет себя как сумасшедший, но навеянный снотворным грраха наркотический морок никак не хотел уходить. Все звуки и мысли словно кружились в тумане заполнившего мир густого серого марева.
— Кто? Кто воняет?
Смотритель несколько раз шумно втянул ноздрями воздух, нюхая пальцы, а потом протянул испачканную руку к ловчему:
— Чуж-ж-жа-а-ая. Чужая кровь!
Босой потянулся к его руке, не без труда поймал, промокнул свой палец в его крови, поднес к носу и понюхал. Кровь пахла как кровь. Ничего необычного.
— Откуда ты взял чужую кровь?
Смотритель повернул голову к нему затылком и похлопал по ране.
— Она внутри. Она внутри меня. Внутри. Прямо внутри меня!
Еще не успевшая свернуться багровая жижа от ударов вылетала между пальцев фонтанчиками.
Босой хотел бы понять, о чем говорит товарищ, но мозги никак не хотели начинать работать.
— Откуда у тебя внутри чужая кровь?
Смотритель снова встал на четвереньки и достукал коленками до поворота в боковой тоннель. Настороженно смотревшись, он вернулся, посмотрел в обе стороны, и только после этого, противно шипя, произнес:
— Он ис-с-спортил меня. Изгадил. Изуродовал. Сгубил. Он вскрыл мне вены и влил в меня свою грязную кровь. И теперь она внутри. Внутри меня. Теперь я — порченный. Теперь я — крылатый. Я — гадкий. Я грязный. Я — порченный.
Он разодрал наконец ногтями лодыжки в кровь и стал чесать чуть выше, на икрах.
Босой снова попытался поймать его руки, только теперь, чтобы остановить.
— Да перестань ты! Расскажи толком, в чем дело⁈
И вдруг сам сообразил. Подсказала проснувшаяся наконец интуиция. А еще перед глазами встало воспоминание: гррах силком заставляет его принять Союз и делится навыком.
— Он что, передал тебе свои наниты?
Не переставая чесаться, смотритель судорожно закивал головой, с размаху стукаясь лбом о коленки. Лицо его обезображивал дикий ужас.
— Так! — Босой наконец взял себя в руки, подсел поближе и приобнял Триста сорок пятого. — Давай-ка успокойся. Успокойся. Да успокойся ты!