Страница 45 из 83
Винник долго жил ради внушенной ему логовищем предательской Миссии, и единственное спасение находил в книгах. Самых разных. В них он много читал и о сектах, в которых индивидуальность человека сводилась к номерам или условным буквенным обозначениям. Каким бы это не выглядело поначалу, заканчивалось все всегда одинаково — постепенным вымыванием личности из сознания человека, тотальным контролем над членами микросоциума и потерей способности сектантов к нормальной социализации.
Создавались группы с именами-цифрами и учеными, искусственно, ради социальных экспериментов. В них до критических изменений в личности не доводили, но связанные с частичной потерей индивидуальности проблемы возникали достаточно быстро. Доходило до того, что люди с трудом вспоминали настоящие имена.
Здесь же целое сообщество называло себя «Существами» и обозначалось тремя индексами, например, «1.1.6», которые наверняка означали что-то вроде «Главный. Среди главных. На шестой базе».
Прежде люди тоже массово меняли имена. Североамериканские Острый Глаз, Утренняя Звезда, Дух Совы и Медвежья Лапа постепенно перековывались в среднестатистических Джонов, Грегов, Кевинов и Оливеров; славянских Святозаров, Добронравов, Здравомыслов и Ладимиров сменяли Олеги, Владимиры и Иваны. Встречались целые народы, что с легкостью заменяли имена предков на весь спектр самых красивых имен со всех концов света, порождая причудливые сочетания, и до самого вторжения гррахов по миру гуляли Леопольды Нуриджаняны и Роджерсы Геворгяны.
И почти всегда люди изменяли имена, меняя страну проживания. Маши превращались в Мери, Лизы в Элизабет, Матвеи в Меттов, а Саши в Алексов.
Встречалось в истории и такое, что переименовывались после принятия новой религии. Почему-то считалось, что новый, «истинный», бог, должен дать человеку новое имя, принимая его под свое крыло и запуская жизнь новообращенного адепта «с нуля», заново его рождая. Старое «греховное» имя забывалось.
Что-то подобное произошло и после нашествия гррахов. Только со знаком минус.
Потерпев самое крупное поражение в истории, человечество потеряло собственную цивилизацию, а значит и самоидентичность. Люди очутились в новом мире, в котором не оказалось места прежним правилам, привычкам и обычаям, прежней гордости человечества за самих себя.
Потерялся смысл истории народов и наций потому что не было больше народов и наций. Со смертью родственников исчезли родственные связи, а значит и семьи. Вместе с исчезновением семей пропал смысл носить фамилии. Ведь за каждой фамилией — долгий путь рода, из столетия в столетия передававшего потомкам свой особый.
Гррахи прервали путь каждой семьи, оставив в живых по несколько сот человек из миллиона.
Апокалипсис изменил взгляд людей на самих себя. Прежние гордые имевшие исторические корни имена поменялись на простенькие легко сменяемые прозвища. Некоторые пары продолжали давать новорожденным детям «старые» имена, в быту они не использовались. Вспоминали о них все реже, и вскоре эта маленькая традиция тоже должна была кануть в лету.
Все это происходило буквально на глазах Винника. Он и сам взял прозвище, потому что оставаться Михаилом Игнатьевичем Кремневым в мире Зайцев, Рыжих и Топоров — попросту странно.
И все же, одно дело — взять вместо бессмысленного набора букв, в которые превратились прежние имена, прозвище с простым и понятным смыслом, и другое — именовать себя бездушным индексом, объявляя себя суть вещью.
Жизнь социума, в котором люди по своей воле отказываются от индивидуальности и называют друг друга цифрами, представлялась Виннику самой жуткой антиутопией, которая, к тому же, была правдой.
— Мне кажется, я вижу человека, который это нарисовал.
Зоя показала на один из рисунков. На нем влюбленная парочка, склонившись друг к другу, шли под руку по осеннему парку.
— Я знал ее, — кивнул ей в ответ Винник, — ее звали Полина. Она была очень милой и доброжелательной женщиной.
Зоя с сомнением покачала головой.
— Когда отец был здоров, он ходил на промысел к болоту за Бочонками. То самое. Он собирал там головастиков и продавал рыбакам. Наживка из них получалась удивительная. Ходил он только по краю топей. Работы была не сложная и не опасная, и иногда он брал меня с собой. Сажал с удочкой у озерца и до обеда я, бывало, выуживала по три-четыре вот такенных карпа, — девочка отмерила у себя на руке величину рыбы почти что до ее локтя. — Этой рыбы нам хватало на обед и на ужин, а в удачные дни оставалось на завтрак. Я очень любила это озеро. Голубоватое, местами подернутое ряской, его по краю оплетала изумрудная трава, которая не высыхала до глубокой осени. Мне казалось, что мы дружим с ним, и что рыба сама идет ко мне в руки.
— Пока однажды не поскользнулась на берегу? — догадался старик.
— Что-то клюнуло на крючок и потащило меня в воду. Не знаю, что это было. Удочку мы так больше и не увидели. От рывка я упала в воду. И озеро показало свое истинное лицо. Желтоватый искристый песок на его дне оказался бездонным илом. Береговая трава выскальзывала из рук, вырывалась из земли, резала острыми краями пальцы — но никак не хотела помогать мне спастись. Я хорошо плавала, но никак не могла найти опору, чтобы выбраться. Я могла бы подождать отца в воде, но ил затягивал, стоило встать на него, а водоросли, мои любимые милые водоросли, с которыми я здоровалась каждое утро, овивали, связывали ноги.
— Как ты спаслась?
— Отец услышал мои крики.
Винник почесал бороду. Покрутил лист с рисунком, как будто от изменения угла зрения на нем что-то могло измениться.
— Почему ты думаешь, что Полина — как твое озеро?
— Она нарисовала осень. Могла весну или лето. Зиму. Зимой красиво. Пахнет печкой, хлебом и сушеными травами, которые отец собирал на логовищах. В городах зимой рано зажигали огни. Снег в парках сверкал и хрустел под ногами. А она нарисовала осень.
— Осенью тоже бывает красиво.
— Да. Пока не опадут листья. Но деревья на рисунке стоят голые. Смотри, какие они кривые. Ни одного нормального, словно сюда собрали самые уродливые деревья со всего света. И везде мусор. И камни на дорожке, хотя в парках раньше убирались.