Страница 34 из 92
Глава 12
Степан. POV.
Иногда мне казалось, что окружающие буквально сумасшедшие. Воспринимал подобное отстраненно, относя к способу защиты разума, старался часто не копаться, не задумываться. Джонатан Свифт не тронулся рассудком придумывая своего Гулливера, суть приключений которого — попаданство, и не дал сойти с ума своему герою. Подумаешь, говорящие лошади! Или мир плаща и шпаги мальчиков-с-пальчиков. Или ещё что-то, я уже плохо помнил, но суть идеи уловил. Всё бывает, ничего нет странного на свете, чтобы нельзя было принять как данность. Принцип Горация опять же. Даже футбольного тренера припоминал подчас, крылатое выражение «нужно быть идиотом, чтобы верить всему, что происходит». И всё-таки, и всё-таки… Тысячный раз говорил себе: воображать и представлять — это одно, видеть и чувствовать — другое. Волевым усилием пресекал разного рода рефлексии и «философии», принуждая себя заниматься делом. Отвлекало, но не помогало до конца. Самым плохим было то, что экстраполировалось на мою прошлую жизнь тоже, заставляя вспоминать и оценивать многие моменты иначе. Споры о том чья лошадь лучше казались если не глупостью, то чем-то мелким. Но в чем разница с обсуждениями о преимуществах того или иного автомобиля? Комфорт, безопасность, двигатель, плавность хода, маневреность, частота поломок? Да ничем. Или взять те же тряпки, общее представление об успехе, бесконечное мерянье всем чем возможно? Даже рассуждения уверявших, что все это плевка не стоит и нет нужны заморачиваться — были схожи. Раздражало, что в минуты усталости почти одолевал пофигизм, приступы оного становились чаще и сильнее. Зачем что-то делать и к чему-то стремиться, если люди останутся те же? Подобный подход есть прямой путь к созерцанию потолка лёжа на диване, и как мог гнал его. Усталость проходила, возвращался оптимизм.
В конце концов, и в этом мире масса положительного. Портвейн, например. Открыл для себя данный напиток, да так и не закрыл, поскольку вкусно. Нет, без излишеств, конечно. Разве что иногда, когда мозг требовал шарахнуть его чем-нибудь для перезагрузки.
Получалось всяко, чаще забавно. Торжественное прибытие сестёр госпожи Пушкиной, с их семейным банкетом, завершилось для меня пробуждением за письменным столом в своей квартире, а среди неубранной снеди (я запрещал кому-либо входить в кабинет) обнаружился лист бумаги со странными записями, начертанными, очевидно, мною. Вникнув в содержание, я схватился за стакан с водой, после чего сжёг листок от греха подальше. Надо было додуматься оценить господ на крепостной манер!
«Старшая из сестёр умеет вышивать, петь, играет на инструментах. Белоручка, к тяжёлому труду непригодна. В еде умерена. Недостатки — косоглазие. Цена двести рублей ассигнациями.»
Да Пушкин бы убил меня на месте, прочти он такое. Или вот:
«Лев Пушкин, блондин, росту среднего. Балбес, не дурак, к домашней работе не годен. Пьёт и поёт хорошо. Продать в рекруты.»
«Средняя из сестёр — девка прихожая, по виду работящая. Немного косит, но не как старшая. Разумна. Не менее трех сотен ассигнациями».
«Пушкин, ас, но не летчик. Рифмоплёт, цены неведомой, человек неплохой. Дать вольную, пущай живёт».
Взгляд мой упал на абзац посвящённый госпоже Фикельмон, а рука потянулась к сердцу.
«Красивая, очень. Глаза как у козы (⁈), поведения дерзкого, приятного. Изящная, талия руками охватить. Замужем, но это не считается (⁇). Одевается красиво. Я бы вдул».
Мда. В общем — опасный листок для жизни. Что же будет когда Пушкины переедут в особняк и начнут сами давать балы? Мне, как управляющему, станет веселее прочих.
Об этом думать тоже было не слишком приятно. Расходы времени, сил и денег. Найти, купить, отремонтировать. Угодить господам меняющим квартиры каждый год.
Условности, их обилие, требовательность к соблюдению — всё это продолжало душить меня, привыкшего к вольностям конца двадцатого и начала двадцать первого веков. Не соблюдать — грубо и невежливо, чревато мгновенными последствиями. Соблюдать — душно. Плюс накопительный эффект. Шариков вспоминался, жалобы, мол, господа в простоте слова не скажут. В кино выглядело не в его пользу, а как сам попал в условия непривычного этикета, так уже и не знаю.
Меня теперь звали по имени и отчеству, сам барин, то есть Пушкин, внезапно ввёл. Представил свояченицам, что так и так, управляющий наш, звать Степан Афанасиевич, иначе нельзя, он с царем чаи гоняет. Думал — издевается, но насмешки не уловил. Серьёзен был Александр Сергеевич.
Впервые осознал, что квартира на одиннадцать комнат и впрямь маловата для них, для ужина удалось выделить четыре, а народу собралось свыше полусотни человек. Только те, кого нельзя было не пригласить. Друзья хозяина, родственники (мне начало казаться, что они там все друг другу родственники, в Петербурге), почётные гости, те же Фикельмоны, какие-то министры, хоть великий князь Михаил не смог, и то хлеб. Без него тесно вышло. И не пешком они все заявились, какое там… два десятка карет попробуйте расположить, если во внутреннем дворе помещается восемь. При них — слуги, важные, ливреи всех цветов. Что же будет в особняке? Я начинал прозревать.
Уселись разом в двух комнатах. Стол удался на славу, спору нет, и Фролу спасибо, поднаторел новый дворецкий. Каких-то две тысячи ассигнациями (годовое жалование армейского подполковника) — и милости просим отведать чем бог послал. Что же будет в особняке? Эх…
Положение моё было не совсем ясно всем присутствующим. Очевидно, что сажать с прочими управляющего, то есть человека наёмного, откровенно неприлично. Будь я учитель детей или известный доктор — другое дело, подобное допускалось. С другой стороны, ваш покорный слуга так и не встроился в привычные рамки. Никто не возмущался, списали на блажь хозяина.
Мне было неприятно. Два часа тягостного испытания. Когда ужин перешёл в стадию «полусалона», стало куда легче. Безобразов (как без него, не видать было гусара нашего, а тут вдруг выпрыгнул как чёрт из табакерки) предложил партию в шахматы, и я согласился.
Идея скрыться в уголке от окружающих не удалась. Сперва все шло хорошо, удобное расположение позволяло не привлекать к себе внимания. Народ привычно разбился на группы, самые важные уселись за ломберный стол вместе с хозяином, меня не дергали. Наш бравый гусар играл из рук вон плохо, чем я и пользовался для аккуратного наблюдения за остальными.