Тень

Вытроили они их, правда, когда Танюша обозвала мужчин рядом не самых хороших слов (хотя и в рамках правил приличия), объяснив, что излишнее тепло, вылетающее на электростанциях в трубу, можно и с пользой для личного рациона потратить. А раз уж стекло тут же и выделывалось… вот тут-то Савелию Федоровичу и пришлось приложить и организационные навыки, и «связи в верхах»: все же даже добыть очень много лампочек для освещения теплиц в зимнее время оказалось очень непросто, да и много других материалов, для стройки необходимых, на дороге не валялись. Да те же трубы, по которым текла горячая вода от новых теплообменников (а про сами теплообменники даже вспоминать не хочется).

Но новенький орден товарищ Егоров повесил себе на грудь не из-за тепличного комплекса. По его личной инициативе в городе заработал технологический институт, который уже был готов к первому выпуску новых советских инженеров. Ну да, некоторые вернувшиеся из армии недоучившиеся в свое время студенты разных институтов закончили образование менее чем за год (институт-то только в октябре заработал), но дипломы-то они получат именно ковровские! И которые наверняка не посрамят: преподаватели в институте тоже были далеко не из последних. Правда, по поводу некоторых у него были серьезные «терки» с товарищами из НКГБ, так как для укомплектования преподавательского коллектива туда были приглашены несколько пленных немцев — но и в госбезопасности люди чаще всего не глупые работают: сразу к репрессиям не приступили, а как-то приглашенных немцев у себя проверили и успокоились.

Сам Савелий Федорович к первому выпуску особенно трепетно отнесся: разнарядок на выпускников еще не поступало, все новые инженеры должны были в городе остаться, усилив и заводы, и многочисленные уже артели. Причем как раз артели сильнее всего: на заводах-то особо много вакансий не было, такие предприятия даже в войну стараются кадрами полностью укомплектовать. А вот с артелями… но и тут вроде особых проблем не намечалось: все городские артели официально были «артелями инвалидов», а больше половины выпускников тоже таковыми числились, попав на студенческие скамьи из городских же госпиталей. Ну а то, что уже очень многие из артельщиков почти полностью вернулись к нормальной жизни — так госпиталя-то не просто так работают!

Опять же, сытая жизнь… Область избытком своего хлеба порадовать не могла, зерна даже вместе с завозом сильно не хватало, но Август Вольцоген, практически «прописавшийся» уже в сельхозотделе райкома, по результатам прошлого года много интересного предложил. И теперь носился по району на мотоцикле и предложения воплощал. То есть воплощать-то он их начал еще в конце апреля, а сейчас контролировал исполнение своей не очень обычной программы. Правда, чтобы все это организовать, пришлось даже товарища Пальцева к работе привлечь. То есть Георгий Николаевич лично разрешил немецкому военнопленному вступить в коммунистическую партию СССР — зато теперь немец мог на совершенно законных основаниях внедрять решения партии в окрестных колхозах.

Правда, пока лишь решения райкома, хотя и обком начал что-то подобное в области внедрять: уж больно результат оказался удачным. В прошлом году все пары — то есть чуть больше пяти тысяч гектаров — были засеяны немецким люпином. И с этих практически уже бесплодных гектаров получилось собрать почти восемь тысяч тонн люпиновых бобов. Та еще отрава… но из них было выжато восемьсот тонн масла, которое — правда, после не самой простой переработки — оказалось не хуже подсолнечного. А еще получилось больше шести тысяч тонн шрота, который в качестве корма для кур или свиней был весьма неплох (хотя и с ним пришлось изрядно повозиться для того, чтобы он стал полностью съедобным). Но еще оказалось, что если этот шрот перемолоть в муку… при добавке до десяти процентов его в муку уже пшеничную хлеб получался даже лучше, чем чисто пшеничный. Теперь такой хлеб и в Ковровской пекарне пекли, и во Владимирских, да и колхозники от такого подарка не отказывались. А Август пообещал, что в этом году, когда люпином уже вдвое больше площадей засеют, с продуктами еще лучше будет. Причем даже не вдвое лучше: товарищ Пальцев где-то выяснил, что такими неядовитыми сортами люпина в ВИРе давно уже занимались, и урожаи отечественного обещают на треть превзойти немецкий. Правда, вроде отечественные бобы посложнее обрабатывать придется, в них отравы больше — но Татьяна Васильевна вроде уже что-то придумала свое, химическое… Даже жалко, что из люпиновой муки в чистом виде ничего путного не получается — но вот с куриными яйцами в районе, да и, пожалуй, в области теперь все будет великолепно. Да и со свининой, наверное, тоже… Георгий Николаевич даже намекнул, что если район намеченное по сельскому хозяйству в этом году хотя бы на восемьдесят процентов выполнит, то орден Трудового Красного Знамени очень даже заслуженно украсит пиджак Савелия Федоровича…

Лаврентий Павлович Станислава Густавовича несколько недолюбливал, и вообще удивлялся тому отношению, которое демонстрировал к Струмилину Сталин. Но, будучи человеком умным, приязнь Сталина к Струмилину он понимал и свое к нему отношение тщательно скрывал. Тем более это отношение было совершенно иррациональным, и основано, скорее всего, на некоторой показной наглости поведения плановика, но Иосиф Виссарионович несколько раз уже объяснял, что так Струмилин ведет лишь от сильного волнения. А сегодня, похоже, поводов для волнения у него накопилось немало.

Это странное (и абсолютно спонтанное) совещание на веранде загородного дома Сталина никого из присутствующих врасплох не застало: все давно уже привыкли, что рабочие вопросы могут обсуждаться где угодно и когда угодно, и к ответам на традиционные вопросы были готовы. Но вот на вопросы действительно неожиданные…

— Лаврентий, вот тут Станислав Густавович интересуется… — когда Сталин называл людей по имени и отчеству, это обычно означало, что разговор будет уже совершенно деловым, — оправдались ли его прогнозы по тому, куда эта девочка денежки с премий промотает.