Страница 30 из 50
Глава 25
Глава 25 Сознательные и несознательные
Июнь.
Жара…
Даже не жара, а жарища, словно мы не во Франции, а где-то в Африке сейчас находимся.
Вот, наверное, солдаты из колониальных войск рады. Такая погода, тут гадать не надо, им дом напоминает.
Дом…
Солдаты нашего полка тоже о доме мечтают.
Только о нём и говорят.
Навоевались.
По женам, матерям, отцам и детишкам соскучились.
У меня детишек нет, родители далеко-далеко во времени и пространстве, а тоже мне во Франции надоело.
Присоединяюсь я к высказыванию полкового солдатского комитета о скорейшем возвращении в Россию.
Нижних чинов экспедиционного корпуса его руководство сейчас делит на две категории. Сознательных и несознательных.
Сознательные, это те, кто готов дальше воевать. Таких не очень много.
Несознательные хоть сегодня штык в землю воткнут и даже пешком готовы к семьям идти. Их сейчас в лагере Ля-Куртин большинство.
Французы, в связи с революционными событиями в России, сейчас не очень на нас надеются и на позиции не спешат отправлять. Впрочем, их собственные войска в настоящий момент тоже не очень готовы кровь лить. Как свою, так и вражескую.
Занятия в полку не проводятся и солдаты целыми днями кто в кафе сидят, кто в футбол играет, кто в городки.
Офицерам не до городков. Они в штабе находятся и стараются придумать способ заставить солдат воевать. Чуть ли не ежедневно из штаба в Петроград телеграммы шлют за инструкциями. Что делать? Как из сложившейся ситуации выходить?
Про это мне Рязанцев рассказывает. Сам я в штаб не хожу. Отговорился тем, что контактирую постоянно с инфекционными больными и после моего посещения штаба там могут тоже все заболеть.
Теперь от меня в лагере офицеры шарахаются, как черт от ладана сторонятся, третьей дорогой обходят. Я и рад. Мне людей лечить надо, а не в штабе заседать.
Петроград отмалчивается. Там сами не представляют, что сейчас с нами делать. Официально — власть у Временного правительства, а на самом деле войска ему плохо подчиняются. Война до победного конца мечтой солдатских масс не является.
В двадцати шагах от офицерского собрания в одноэтажном каменном доме заседает солдатский комитет. Тут тоже не до футбола и городков. На повестке дня ежедневно один и тот же вопрос — возвращение солдат в Россию.
В солдатском комитете есть как сознательные, так и несознательные нижние чины. Их точки зрения сталкиваются так, что искры летят.
— Нельзя нарушать договор с союзниками, а как прикажут надо сразу возвращаться на фронт.
Так говорят сознательные.
— Договора мы сами не подписывали. Царь это сделал. Нет царя — нет и никакого договора.
Это уже мнение несознательных.
— Не пойдём на позиции, разоружат нас и силком отправят на передок рыть окопы.
Приводят свой аргумент сознательные.
— Не хотим воевать с рабочими и крестьянами Германии и Австро-Венгрии…
— Не желаем поддерживать Временное правительство!
— Незачем нам тут воевать, нечего здесь защищать…
Несознательных — больше. Их голоса громче звучат.
— Нечего бояться. Не отдадим винтовки и пулемёты. Они нашей кровью под Бремоном и Курси политы. Не сдадим их, а с ними в Россию и вернёмся. Пригодятся они ещё нам. Братья наши расплатились жизнями за эти винтовки…
Мнение несознательных в солдатском комитете перевесило.
— Отбили мы телеграммы Временному правительству, в Совет рабочих и солдатских депутатов, французскому правительству и командующему фронтом с требованием о немедленном возвращении нас в Россию.
Так сообщил мне один из моих фельдшеров, что входил в солдатский комитет. Он, кстати, относился к несознательным.
— Теперь ответа ждём.
Фельдшер в воздухе пальцем покачал. Был он горд. Вот де, что мы сейчас сделали.
— Думаете, ответят? — что-то у меня такой уверенности не было.
Хорошо ли эта затея кончится?
Временное-то правительство за войну. Французское правительство и командующий фронта тоже не в восторге от такого решения солдатского комитета будут.
— Куда им деваться… — улыбнулся фельдшер. — Мы — сила.
Не только я, но и все роты были поставлены в известность о телеграммах. В штаб бригады комитет тоже сообщил о своих действиях.
В ротах решение комитета подержали, а в штабе за голову схватились.
Получалось, что солдаты совсем из подчинения вышли. Сами решают — воевать или не воевать им.
Мне как-то всё это тревожно стало. Мы тут одни, кругом — чужие…
Наше желание возвратиться домой никому не интересно.
Прошёл июнь. От Временного правительства ответа на телеграмму не было. Промолчало и французское правительство и тем более — командующий фронтом. Может от него в штаб и был ответ, но для нижних чинов он ничего не соизволил написать.
Штаб и комитет ежедневно заседали. Солдаты почувствовали безвластие. В лагере усилилось пьянство, дисциплину никто не соблюдал.
У меня в лазарете тоже было не всё ладно. Больные солдаты без моего разрешения могли прекратить лечение, уйти к себе в казарму или вообще в местечко, что было расположено рядом с лагерем.
Рязанцев жаловался, что с его склада воруют всё, что под руку попадёт. Пропадают продукты, обмундирование. Особенно его печалила пропажа сапог.
— Скоро голые полки у нас останутся. Всё тащат…
Были честные солдаты, но их действия погоды не делали.
Как-то я выбрался в местечко около нашего лагеря. Лучше бы и не ходил туда. Толпы солдат, многие из них навеселе, разгуливали по улицам, переходили от одного погреба к другому, пили без удержу вино и коньяк…
Местных жителей, на мой взгляд, это устраивало. За выпивку и закуску солдаты платили, особого внимания на цены не обращали.
Однако, не всё было гладко. Время от времени случались и стычки с французами — драки, поножовщина. Откуда знаю? Да мне и приходилось резаные раны обрабатывать. И — не только солдатам. Жители местечка ко мне давно дорожку протоптали, лечил я не только своих, но и местных.