Страница 37 из 109
Иисус сказал, что Он есть дверь, ведущая к непознаваемому и славе. В XI веке постепенно зарождается идея о том, что внушающий страх Бог, чей трон на портале в Муассаке возвышается над собранием судей, разгневанный Бог, карающий людей чумой, голодом, набегами неведомых грабителей, вышедших некогда из недр Азии, Бог, Второе пришествие которого ожидалось с таким напряжением, не кто иной, как Сын, то есть человек. Понимание тайны воплощения Бога в человеке становилось все ясней, туман рассеивался.
Было ли это понимание в народной среде сильней, чем в монастырской? Что мы знаем об этом? Смутные течения волновали отдельные общины верующих, восстанавливали их против Церкви, привлекая внимание к словам странствующих проповедников — отшельников, во множестве скитавшихся по Италии. Некоторые из них уже начали появляться в деревнях Галлии. Эти люди вдохновенно рассказывали о нищем Боге, не прельщавшемся золотом, которое собирали к Его ногам священники, о строгом Боге, которому были мерзки молитвы развращенного духовенства. Священные обряды открывали народу дверь к спасению. Продолжение церковной реформы лишь усилило стремление к тому, чтобы ритуальные жесты совершались чистыми руками. Именно этого желали толпы в Милане, требовавшие от священников целомудрия и восстававшие против архиепископа, торговавшего церковными должностями. Народ страдал, видя пороки, запятнавшие церковную власть, от которой зависела магическая связь между человеком и Богом. Какая духовная жажда толкала жителя Шампани, о котором Рауль Глабер говорит как о крестьянине, одержимом манией иконоборчества, опрокидывать распятия и разбивать изображения Господа? Какое свойство Бога особо почитали тринадцать орлеанских каноников, «казавшихся чище других» и которых король Роберт в 1023 году приказал сжечь как еретиков? И если аквитанцы, «отрицавшие Святое крещение, добродетели креста и всё, в чем заключалось учение Церкви, воздерживавшиеся от некоторой пищи, походившие на монахов и казавшиеся целомудренными», были признаны большими манихеями[81], чем другие, то не потому ли это случилось, что они возводили в принцип ощущавшееся всеми противостояние между библейским Богом и силами тьмы и более радикально, чем другие, отвергали все плотское, с тревогой ожидая конца времен? Не было ли это протестом против избытка ритуализма? Людей томило присутствие зла в мире и тайна вочеловечения Бога, они ждали более ясного определения природы Христа, объяснения, как сущность Божия могла снизойти до воплощения в человеческом теле, жить среди людей и спасти их.
Казалось, именно этим тревожным размышлениям отвечали два течения в церковной жизни, наметившиеся после 1050 года. С одной стороны, ученые люди, следуя путем диалектических рассуждений, начали выдвигать доводы и спорить о главных проблемах, служивших камнем преткновения для низших слоев общества: о Троице, Евхаристии и, более точно, вторжении Бога в человеческую сущность. В переживших реформу нормандских монастырях Иоанн, племянник Гийома де Вольпиано, с 1028 года аббат обители Фекан, размышлял над текстом синоптического Евангелия. Он искал способ освободить человека из его теперешнего состояния, избавить от злого мира, удерживавшего его в плену. Иисус представал в его понимании как путь, ведущий к свету Отца.
Он был обрезан, чтобы отсечь от нас грехи плоти и разума; принесен в храм, чтобы мы приблизились к Богу чистыми и освященными; крещен, чтобы омыть нас от наших преступлений; искушаем, чтобы защитить нас от козней дьявола; схвачен, чтобы освободить нас от власти врага; подвергнут осмеянию, чтобы оградить нас от издевательства демонов; увенчан терновым венцом, чтобы избавить нас от шипов первородного греха; поднят на крест, чтобы привлечь нас к Себе; напоен желчью и уксусом, чтобы привести нас в землю бесконечной радости; принесен в жертву на кресте, подобно незапятнанному агнцу на алтаре, чтобы взять на Себя грехи мира.
Мысль Иоанна Феканского следовала извилистыми тропами мистических размышлений, где образы соответствовали словам[82] и где, как в литургии, все стремилось к торжеству Богоявления. В ней совершалось магическое преобразование низкой материи в сокровища непознаваемого мира. Она также пролагала путь святому Ансельму. Итальянец — также аббат нормандского монастыря, а затем, с 1094 по 1098 год, архиепископ Кентерберийский — вопрошал: «Cur Deus homo?» (Почему Бог человек?) В поисках ответа он составил схоластическую методу и предложил толкование воплощения Бога в человеческом образе, иллюстрацией чему стала готическая скульптура.
Второе движение зародилось в недрах монастырской жизни. Некоторые монахи считали Апокалипсис менее захватывающим, чем Новый Завет. Они восстали против торжественности и роскоши клюнийской литургии и, не стремясь к славе серафимов, стали проповедовать образ жизни, который здесь, на земле, должен был превратить служителей Бога в истинных апостолов, подражавших Христу в Его нищете. В 1088 году, когда аббат Гуго начал строительство новой базилики, завершилась великая эпоха Клюни. Пришло время новых монастырей, заботившихся прежде всего о строгости устава. Школы, в которых обучались священнослужители, приняли монастырский образ жизни, не переставая нести в народ Слово Божие, и способствовали постепенной унификации всего института каноников[83]. В то же время возвращение достоинства епископскому сану, ставшее возможным благодаря усилиям григорианских реформаторов, подготовило грядущее массовое строительство соборов, длительный подъем, вызвавший постепенное обострение религиозного мировосприятия и ограничение господства литургической духовной практики. Это движение заставляет обратиться к религии, стержнем которой становится не отблеск Небесного Иерусалима, а человеческая природа Сына Божия.
Такому повороту в церковной жизни способствовало стремление к благочестию, приведшее впоследствии к крестовым походам. Паломники, вместо того чтобы посещать места, где покоились останки святых, отправлялись к могиле Христа. Покаянные обряды, предлагаемые рыцарям, заботившимся о спасении души, направили агрессию воинов в иное русло, указав путь, ведущий ко Гробу Господню, и крест начал приобретать новое значение. До сих пор это был символ, помогавший осознать владычество Господа над миром. Космический знак, перекресток пространства и времени, древо жизни, он воплощал все творение целиком, и Бог избрал его орудием Своих Страстей в силу его эзотерического значения. Когда на кресте изображали Христа, Он представал не мучеником, а живым, увенчанным и торжествующим, вознесенным на крест, возвеличенным им, а не умершим на нем. Короли были наследниками победоносного креста, как, например, Роберт Благочестивый, представавший в образе Христа в церемониях Святой недели. С каждым днем этот символ занимал все больше места в жизни, тогда как его значение незаметно искажалось.
В последние годы X века германские епископы, князья Церкви, которых император наделил всей полнотой земной власти над городом и его окрестностями, будучи пастырями, обладали в то же время авторитетом, равным королевскому. Они дерзнули нарушить традицию, в соответствии с которой прежде избегали представлять крест как орудие пытки. Через тысячу лет после смерти Христа большие деревянные распятия, воздвигаемые посреди оттоновских базилик, впервые являли взорам народа жертву, а не коронованного и живого человека. Появление на Западе первых распятий ознаменовало решающий поворот в истории религиозного мироощущения. Постепенно этот поворот становится все явственней. Когда в 1010 году монах из лиможской обители святого Марциала увидел «воздвигнутый посреди неба огромный крест с изображением распятого Спасителя, проливавшего обильные слезы», это чудо напомнило ему о страданиях Христа. Так же и рыцари старались хранить Божие перемирие в четверг и пятницу, «в память о Тайной вечери и Страстях Господних». Заказывать домашним ювелирам золотые кресты и жертвовать их церквам долгое время оставалось привилегией императоров и королей. Жест престижа, жест в значительной мере политический. И вот правители утратили монополию на него, так же как и на другие привилегии, растворившиеся в феодализме. В течение XI века крест приобретает все более обыденное значение. В 1095 году этот знак носил любой, кто собирался отправиться в Святую землю. Крест также был эмблемой мира, который Бог обещал людям, символом Его победы над смутами века. Кроме того, этот знак, установленный на дорогах, обозначал границы областей, где было запрещено любое насилие, грабеж и лихоимство; он указывал путь к приютам, которые благодаря стараниям поборников мира возникали вблизи святилищ. Вышитый на плаще крест извещал о том, что крестоносец направляется к Голгофе, но он имел и другое, более глубокое значение. Крест запечатлевал на теле знак пасхального жертвоприношения, союза с воинством Предвечного. Крест отмечал избранных и был залогом того, что после Судного дня они войдут в царство мира. Аббат Одилон Клюнийский показывал своим монахам крест как залог всеобщего спасения, как очищающий знак, который должен подготовить род человеческий к тому, чтобы следовать за Христом в небесной славе, и, следовательно, как символ двух основных добродетелей монашества — смирения и бедности. Любой рыцарь, носивший крест, отправляясь в крестовый поход, становился Христом. В недавнем прошлом это относилось лишь к королям, над которыми совершалось таинство миропомазания. Рыцари повторяли в Палестине земной путь Спасителя.
81
Манихеи — приверженцы религии, основанной в III в. иранцем Мани и представляющей смесь христианства, буддизма и зороастризма (древнеиранской веры). Мани объявил, что было три великих пророка: Иисус на Западе (относительно Ирана), Будда — на Востоке и Заратуштра — в центре; сам же он — Мани — современный пророк, величайший и стоящий над всеми. От христианства Мани взял учение о Святом Духе, от буддизма — идею о переселении душ, от зороастризма — утверждение о существовании двух равновеликих и равномощных божеств — доброго и злого: Бога (отождествляемого с Богом Отцом христиан) и Дьявола (подобные религии именуются дуалистическими). Учение Мани преследовалось чуть ли не всеми официальными религиями, но было весьма популярно, и многие принципы манихейства заимствовали различные христианские секты дуалистического направления; ортодоксальные богословы называли все такие секты манихейскими, хотя в действительности можно говорить только об опосредованном манихейском влиянии. Здесь явно имеются в виду альбигойцы — еретическая секта XI—XIII вв., получившая название от южнофранцузского города Альби (в современном департаменте Тарн). Другое название секты — катары (греч. «чистые»; это слово зафиксировано уже в X в., название «альбигойцы» — в 1181 г.). Катары придерживались дуалистических воззрений, весь материальный мир считали порождением дьявола и освобождение от зла мыслили только через полное преодоление плоти. Они признавали переселение душ, проповедовали крайний аскетизм, отрицали церковную иерархию (при этом создали собственную), Ветхий Завет, таинства, а некоторые ветви секты — Страшный суд, загробную жизнь и крестную смерть Христа. Альбигойцы подвергались преследованиям Церкви, но были популярны потому среди прочего, что в их учении содержались элементы социального протеста. На юге Франции они укрепились еще и вследствие того, что их поддерживали местные правители, видевшие в них опору против королей Франции и феодалов Севера. Распространение альбигойства, конфликты с католиками послужили поводом к крестовым походам 1209—1229 гг., последствием которых стал надлом южнофранцузской цивилизации.
82
Западные богословы по меньшей мере с начала IX в. учили, что Священное Писание в целом и любой сюжет или отрывок из него имеют четыре смысла: буквальный, аллегорический (каждое событие, описанное в Ветхом Завете, есть провозвестие того или иного новозаветного события или явления), тропологический (то есть «указывающий направление речи»), он же моральный, и анагогический («возвышенный») — мистический. Иерусалим в буквальном смысле есть город в Палестине, в аллегорическом — Церковь, в моральном — праведная душа, в апагогическом — Небесный Иерусалим, Царство Небесное, истинная родина каждого христианина.
83
Каноники — здесь: уставные или «регулярные» каноники, члены каноникатов, объединений белого духовенства, в которых образ жизни, регулируемый уставом, приближался к монашескому. Первые каноникаты возникли еще в конце IV в. (первое такое объединение создал Августин Блаженный), в VIII в. они широко распространились среди духовенства; окончательное оформление их и объединение в конгрегации — некоторое подобие монашеских орденов — произошло в XI в. Каноникаты занимались активной благотворительной деятельностью, а иные — как, например, основанная в 1108 г. конгрегация святого Виктора — еще и преподавательской и богословской.