Страница 24 из 109
В этой социальной группе тон задают так называемые «молодые». Это уже зрелые мужчины. Время их ученичества закончилось. Они доказали свою силу и ловкость перед множеством свидетелей во время коллективной церемонии посвящения, которая торжественно ввела их в сообщество воинов. Однако еще долго, пока не умрет их отец и они не займут его место во главе наследственного владения, молодые рыцари с трудом переносят зависимое положение, в котором они находятся в отчем доме, обреченные на это состоянием сельского хозяйства того времени. Они бегут из дому и пускаются в путешествия со своими сверстниками, бродят по дорогам в погоне за добычей и удовольствиями. Поэтому основные рыцарские добродетели дышат воинственностью и агрессивностью — это сила и храбрость. Героем, прославляемым молодой литературой на народном языке в произведениях, которые звучат в кругу воинов, героем, на которого все хотят походить, становится атлет, чье сложение идеально подходит для конного боя. Он широк в плечах, отличается крепостью и мощью — прежде всего воспеваются его физические качества. Значение имеют тело и сердце, а не ум. Будущий рыцарь не учится читать: учение может повредить его душе. Рыцарство выбирает неграмотность. Оно считает, что именно война, реальная или воображаемая, — главное дело, придающее вкус жизни, игра, в которой рискуют всем — честью и жизнью, но из которой лучшие выходят богатыми победителями, покрытыми славой, достойной предков, отзвуки которой сохранятся спустя многие годы. Культура XI века, в которой воины оставили такой глубокий след, почти целиком основана на страсти к захвату в плен, на похищении и нападении.
Жизнь рыцаря состоит не только из сражений, и его этика зиждется не только на военных добродетелях. Включенный в сложную иерархию почетных обязанностей и клятв верности, которые с ослаблением королевского авторитета способствовали сохранению некоего подобия дисциплины среди аристократии Запада, рыцарь одновременно представлял собой сеньора и вассала. Он учится быть столь же щедрым, как лучший из сеньоров, и столь же преданным, как лучший из вассалов. Подобно королю, сеньору сеньоров и образцу для подражания, хороший рыцарь должен одаривать тех, кого любит, всем, что у него есть. У одного нормандского герцога не оставалось земель, чтобы дать своим людям. Тем не менее он говорил:
Я уступлю вам все, что есть у меня из движимого имущества — наручи и перевязи, латы, шлемы и поножи, лошадей, секиры и эти прекрасные, искусно украшенные мечи. В моем доме вы всегда будете пользоваться моими милостями и славой, которую приносит рыцарское звание, если добровольно поступите ко мне на службу.
Во главе всего — щедрость, основная добродетель. И бок о бок с ней — верность. Если рыцарь хотел являться на рыцарские собрания с высоко поднятой головой, он не мог нарушить клятву верности. На этой ступени общества взаимное согласие основывалось на тесном переплетении личных и коллективных клятв и на возникавшем, как следствие, чувстве сплоченности. Отвага, сила, щедрость, верность — все это грани чести, основной ценности, главной ставки в постоянном состязании, каким была военная и придворная жизнь. Тому, кто ищет объяснения специфических нюансов, которыми отличались тогда произведения искусства, следует обратиться к анализу поведения и особенностей мышления людей того времени. Воины не контролировали процесс создания художественных произведений и не пользовались ими. Рыцари носили драгоценности. Мастера украшали для них эфесы мечей. Супруги и дочери сеньоров покрывали вышивками парадные платья и ткани, которыми драпировали большие залы замков и стены молелен. Но эти предметы, в большинстве своем небольшие и хрупкие, находились как бы на заднем плане в империи, где безраздельно царствовали архитектура, скульптура и живопись. В ту эпоху произведением искусства оставалась церковь. Великим было только церковное искусство. Распоряжались им, как прежде, только короли и духовенство. Однако рыцарский дух захватывает и эту область, просачивается в нее, проникает до самых глубин. По мере того как власть ослабевает и ускользает из их рук под натиском подступающего феодализма, короли Франции, английские монархи, а вскоре и император чувствуют, что сами мало-помалу становятся рыцарями. Кто сможет теперь провести границу между их ролью и ролью феодального сеньора? Этика воинов навязывает монархам другие модели поведения. Что касается Церкви, в эту эпоху она подчинилась господству мирян. Уточним — господству рыцарей.
Действительно, любая церковь строилась в центре феодального владения, обеспечивавшего ее служителям средства существования. Каждый епископ, так же как и каждый аббат или каноник, собирает вокруг себя крестьян, чтобы вершить над ними суд. Он занимает почетное место и окружен вассалами. Возводит башни. Позволяет проникнуть даже в стены обители гулу толпы воинов, защищающих владение. Рыцари, обнажив голову, опускаются перед ним на колени и вкладывают свои руки в его ладони, чтобы стать его вассалами, поклясться в верности на святынях и получить, наконец, право на владение фьефом[57]. Конечно, служителям Бога запрещено воевать — Церковь не проливает крови. Многие, однако, не могут отказать себе в удовольствии лично участвовать в битве. Разве не должны они защищать от посягательств имущество, принадлежащее святым покровителям их храмов? Рисковать своей жизнью, чтобы раздвинуть границы Царства Христова? К Сиду Кампеадору подходит епископ:
Когда священники мчатся верхом, в шлемах, с копьем в руке, во главе отряда юных служителей Церкви, такие доблести, как честь, верность, мужество, представляются им столь же ценными, как и рыцарям, бок о бок с которыми они сражаются. Божий мир, который священнослужители чувствуют себя обязанными защищать, не означает отказа от сражения. Чтобы добиться мира, нужно приложить усилия, действовать. Божий мир называется победой. Что же касается духа бедности, он оставил Церковь 1000 года. Занявшее свое место в феодальных структурах, поднявшееся благодаря своему богатству до уровня королевской власти и стремящееся превзойти ее по мере того, как угасает величие монархии, высшее духовенство убеждено, что Бог желает видеть его во славе и что сокровища, которыми владеет Церковь, составляют необходимую основу ее главенства в мире. Когда клирики поносят рыцарей, обличают их как орудия зла, это означает, что они видят в них соперников и оспаривают у них власть и доход, который приносит эксплуатация. Церковь вошла во вкус военного дела, жажда власти овладела ею.
С другой стороны, высшие иерархи Церкви и монахи — выходцы из благородных семей. Пока право назначать епископов и аббатов принадлежало королю, он, как и его предшественники из династии Каролингов, всегда выбирал их среди людей достойного происхождения. В обществе, управляемом структурами, построенными на родственных связях, все добродетели, и в первую очередь способность управлять другими, имеют лишь один источник — преемственность поколений. Наделять кого-то, помимо тех, в чьих жилах течет кровь славных предков, полномочиями, необходимыми для управления церковными делами, означало бы действовать вопреки замыслу Божию, который лишь избранным приуготовляет могущество и власть. Что касается феодальных правителей, сумевших вырвать у своего суверена право покровительствовать той или иной церкви, они считают это право своим достоянием и пользуются им как частью имущества. Иногда они сами принимают сан аббата, передают его одному из сыновей или награждают им вассала за хорошую службу. Назначая кого-либо служителем церкви, императоры, короли, бароны прибегают к тому же обычаю, который регулирует отношения сеньора и вассала, — передаче символического предмета из рук господина в руки одариваемого. В то время ритуальные жесты имеют большое значение и все мало-помалу привыкают смотреть на сан священника как на фьеф, обязывающий его держателя служить и превращающий его в вассала. Таким образом, Церковь еще глубже погружается в феодализм, становится его частью, и господство временного над вечным делается всё определенней. Служба сеньору отныне важнее службы Богу, а священники все меньше отличаются от мирян. В самом деле, как их не путать? Ничто не разделяет рыцарей, их родню, братьев и кузенов, и каноников. Последние больше не живут общиной, как это предписывали древние установления. Они, как и прочие сеньоры, управляют земельным владением, дающим доход. Они охотятся, знают толк в хороших лошадях и красивых доспехах. Многие живут с женщинами. Единственное существенное различие заключается в совершенно ином воспитании, в блеске школьной культуры, которой отличается практически все высшее духовенство и которую отвергают рыцари. Но и само образование начинает меркнуть. При священниках-феодалах школа в самом деле влачит жалкое существование, и общий упадок учебных заведений, созданных по воле Каролингов при соборах и монастырях, как и отход от ценностей классической культуры, упадок которых можно наблюдать на протяжении всего XI века на примере любого произведения искусства, вызван прежде всего неуклонным вторжением рыцарского духа в среду духовенства.
57
* То же, что и феод [фр.). (Примеч. ред.)
58
* Цит. по: «Песнь о Сиде». Пер. Ю. Б. Корнеева. CLXXV. От. 2368-2374.