Страница 105 из 147
Власти же стремились к тотальному контролю за духовной сферой, стремясь исключить всякую альтернативу официально одобренному дискурсу. Создание любого нового религиозного учения, а тем более организационное строительство, воспринималось как потенциальная угроза устоям власти, и практически только его «синтоизация» (инновации в рамках буддизма были, как мы помним, фактически запрещены) и последующее одобрение либо Ёсида, либо Сиракава могло обеспечить официальное признание, хотя и это не давало стопроцентную гарантию отсутствия репрессий со стороны властей, особенно после 1840 г., когда положение сёгуната стало особо шатким.
Многие начавшиеся появляться во все возрастающем числе новые религиозные течения создавались преимущественно на основе набиравшей силу по вышеуказанным причинам почвеннической парадигмы. Главным фундаментальным мотивом к появлению новых учений была потребность в конвертации умозрительных построений «большой традиции» в действенные рецепты, способные улучшить или, по крайней мере, облегчить жизнь людей. Осуществление принципа «делания себя» объективно требовало «прикладного знания» (дзицугаку 実学), обеспечивающего эту трансформацию. В самом неоконфуцианстве это выразилось в критике занятий исключительно экзегетикой классических текстов в сочетании с достаточно абстрактным теоретизированием и переходе к поиску новых смыслов и практических методов их воплощения исходя из существующих реалий.
Эти же тенденции усиливались и в религиозной сфере — людям были необходимы конкретные рецепты по улучшению их жизни здесь и сейчас, а не абстрактные умозрительные рассуждения. Особенно ярко эти потребности были выражены среди все увеличивающегося городского населения, уже не связанного тесными узами и единой судьбой с сельскохозяйственной общиной, а потому озабоченного прежде всего своими индивидуальными успехами и благополучием, обеспечить которые и предлагали новоявленные учения. Конечно, вопрос о том, что происходит после смерти, и желание гарантировать себе максимально комфортное пребывание в потустороннем мире никогда не утрачивали своей актуальности, но все же наступившие времена обещали по сравнению с предыдущей эпохой все бо́льшую надежду на возможность вполне сносного существования и в этом мире. Именно преимущественно возможностью получения «выгод в этой жизни» (現世利益) стала определяться популярность того или иного учения, определяя во многом прагматический характер японской религиозности, столь характерный для нее и поныне. Не случайно, что основатель первой из т. н. «новых религий» Куродзумикё прославился прежде всего как человек, нашедший способ излечить самого себя от недуга, а потом эффективно применявший его и для лечения других. Круг его первых последователей образовали благодарные пациенты, изначально не имевшие никакого представления о религиозных взглядах своего благодетеля. Подобная ситуация типична и для многих других новых религиозных течений, ставших появляться во множестве в Японии с начала XIX в., например Конкокё, Мисогикё и пр. Все они предлагали конкретные методы улучшения качества жизни здесь и сейчас, исходя из того, что человек способен улучшить свою судьбу — «открыть» её (開運), «зазвать счастье» (招福), «избежать напастей» (除災), «излечить недуг» (治病), достичь «процветания в бизнесе» (商売繁唱) и «гармонии в семье» (家内和合) — с помощью различных практик, перемены образа жизни (диеты, например) или магических ритуалов, а не просто покорно мириться с назначенной долей. Некоторые учения, например Удэн синто, призывали к активной социальной благотворительности.
Содержание многих подобных учений формулировалась зачастую в терминах синтоистской парадигмы, что позволило впоследствии классифицировать их по разряду синтоистских конфессий, однако большинство из них, как и прежде, имело эклектичный характер. Многие группы пытаясь, как мы уже отмечали выше, обеспечить себе официальное признание со стороны властей, стремились к аффилиации с одним из синтоистских «домов» — Ёсида или Сиракава, акцентируя в своих прошениях, подкрепляемых весьма существенными подношениями, именно свой синтоистский характер, даже если таковой и не был определяющим.
Вторым важным источником формирования новых конфессий синтоистского толка были многочисленные братства (ко 講), объединяющие почитателей той или иной святыни (например, священных гор Фудзи, Онтакэ, святилищ Исэ дзингу, Идзумо тайся и т. п.), на основе некоторых из них впоследствии сформировались новые конфессии — Фусокё, Дзиккокё, Онтакэкё, Идзумо ооясирокё и пр.
Существовал также класс независимых интеллектуалов, не стремившихся к созданию собственной религиозной группы и сочетающих в себе интерес к умозрительному знанию с активным участием в практической деятельности. Круг приложения их усилий был весьма широк — от сельского хозяйства до геополитики, от астрономии до экономики (напр. Бан Нобутомо, Ниномия Сонтоку и пр.). При этом синто и его истолкование являлось важным составным элементом их мировоззрения и основой как теоретических построений, так и практических рекомендаций в различных областях.
Одним из наиболее масштабных течений в утверждении почвеннической парадигмы была школа «национальной науки» (кокугаку). Первоначально ее последователи ориентировались на традиционные конфуцианские текстологические исследования, стремясь, точно так же как и конфуцианцы, отыскать в сохранившихся древних текстах идеальные образцы прошлого, должные стать ориентиром для настоящего (когаку 古学). Последователи кокугаку утверждали идею существования автономной японской культуры, (ничуть не уступающей, а то и превосходящей доминирующую китайскую), поиск и идентификация автохтонных элементов которой были их главной целью. Результаты, полученные «филологическим» крылом кокугаку в ходе анализа древнейших сохранившихся текстов, прежде всего поэтической антологии «Манъёсю» и хроники «Кодзики», прояснили многие особенности духовного мира японцев, но цельная картина не складывалась, многих элементов недоставало. Все последователи кокугаку признавали синто сердцевиной японской духовной традиции, но попытка воссоздать древнее синто (фукко синто) во всей полноте, необходимой для его функционирования в качестве полноценной самодостаточной религиозной традиции, освобожденной от спуда многовековых иноземных влияний, на основе лишь филологического анализа древних памятников оказалась недостаточной.
Попытка вычленить из существующего конгломерата верований и практик сугубо автохтонные — «синтоистские» — также не приносила до конца удовлетворительных результатов: многие элементы, необходимые для функционирования синто в качестве полноценной самостоятельной когерентной религиозной традиции, не были обнаружены.
Отчасти выход был найден в интерпретационном прочтении существующих древних текстов, прежде всего «Кодзики», которые стали восприниматься как заключающие в себе, кроме очевидного и поверхностного, еще и зашифрованный глубинный смысл, ключ к пониманию которого теперь предстояло найти, а также в непосредственных мистических опытах и контактах с уцелевшими носителями древней традиции (последний метод был в полной мере воспринят и применен в рамках «этнографического» почвенничества, т. н. синкокугаку уже в XX в.). Наиболее известной фигурой этого «эзотерического» крыла кокугаку стал Хирата Ацутанэ, считавший, что для полноценного функционирования синто ему прежде всего недостает позитивной эсхатологии. Разработав учение о существовании параллельного «сокрытого мира» (какурэё), он утверждал, что именно туда попадают души умерших после смерти, а не отправляются в пресловутую «страну мрака», описанную в весьма неприглядном виде в «Кодзики», и на чем настаивал его предшественник Мотоори Норинага, предпочитавший дословно и стоически следовать древним описаниям. Хирата Ацутанэ не был единственной яркой фигурой этого крыла, и своей громкой славой он обязан прежде всего своему зятю и последователю Хирата Канэтанэ, сумевшему создать после его смерти дееспособную организацию, имевшую широкую поддержку в провинции, но при этом старался максимально избегать различных эзотерических штудий, исходя, скорее всего, из политических соображений. Многие почвенники, стремившиеся к возрождению «древнего синто» (косинто) «эзотерическими» методами, были фактически вычеркнуты из официальной истории и поныне остаются вне поля зрения академической науки и отвергаются синтоистским истеблишментом. Вопрос о том, в какой мере их можно относить к школе кокугаку, и поныне остается открытым в виду неоднозначности трактовки самого этого термина. Как отметил британский ученый Дж. Брин, почвенничество в Японии не сводится к кокугаку, а кокугаку не тождественно почвенничеству[133]. Например, приверженец эзотерического толкования «Кодзики» и один из пионеров косинто Ямагути Сидо, сам не относил себя к кокугаку, не признавая профанных интерпретаций его «текстологического» крыла.
133
Breen, John. Nativism Restored. Monumenta Nipponica, Vol. 55, № 3 (Autumn, 2000), 429–439.