Страница 29 из 61
Шестая филиппика
В тот же самый день на форуме перед огромной толпой Цицерон произнес свою шестую филиппику и рассказал, что произошло; он предупреждал граждан, что война неизбежна, и, подражая тому, что Аристотель написал Александру по поводу греков, добавил, что другие народы могут жить в рабстве, но что римляне не могут обойтись без свободы.[385] Так после пяти дней окончилась первая стычка парламентской борьбы, развернувшейся в Риме, как пролог к гражданской войне, которая скоро должна была разразиться в долине реки По. Как всегда случается, после такой стычки наступил отдых, во время которого назначенный по жребию Гирций покинул Рим, чтобы присоединиться к Октавиану, хотя едва оправился от болезни; Панса остался в Риме, чтобы набрать четыре новых легиона и позаботиться о добыче денег, а Цицерон de facto, если не de jure, сделался главой республики. После пространных речей 20 декабря и 1 января старый оратор своей храбростью выделялся среди общей робкой толпы, подобно огромному валуну, поднимавшемуся над равниной. К нему обращались со всех сторон, чтобы выявить опасность, указать на предосторожности, попросить совета. И он сам был вынужден вмешиваться во все публичные дела, чтобы наблюдать за исполнением своих декретов, которые в противном случае остались бы пустым звуком. Например, хотя сенат, по его предложению, отменил распределение провинций, проведенное 27 ноября, Гай Антоний уже прибыл в Македонию, в то время как Кальвизий Сабин выехал из Рима и послал легатов в свою провинцию. Цицерон, бывший настраже, неоднократно протестовал в сенате против этой узурпации Кальвизия, но не был в состоянии заставить вотировать строгое решение.[386] Кроме того, он вел с Октавианом обширную корреспонденцию. Он понимал, что ответственность за чрезвычайные полномочия, предоставленные молодому человеку, падала на него более, чем на Сервилия и Сульпиция, ввиду его пространной речи, произнесенной первого января, в которой он так хвалил Октавиана, ручаясь за его поступки. Поэтому он старался издали руководить им, адресуя ему бесконечные письма, полные мудрых советов, и принимая на себя, таким образом, косвенно часть ответственности за ведение войны.
Седьмая филиппика
При всеобщей растерянности он исполнял обязанности многих отсутствующих магистратов. Эта работа будоражила его энергию, а энтузиазм удваивал его силы; он никогда не наносил столько визитов, не писал столько писем, не произносил столько речей;[387] он чувствовал себя помолодевшим, неутомимым и полным огня, который с каждым днем становился все жарче. Таким образом, когда Панса во второй половине января созвал сенат для обсуждения некоторых административных вопросов по поводу Аппиевой дороги, чеканки монеты и праздника Луперкалий, старый оратор воспользовался этим, чтобы в яркой речи, посвященной своей седьмой филиппике, склонить сенаторов заняться не чеканкой монеты, а подготовкой неизбежной войны. «Ни на каких условиях, — говорил он, — я не хочу заключать мир с Антонием…[388] Если нельзя жить свободными, то должно умереть»[389] К сожалению, не все разделяли его горячность. Оба консула писали дружественные письма Антонию, в которых объявляли себя склонными к миру. Между сенаторами, восхвалявшими мужество Цицерона, многие поступали так же; послы, принявшие поручение только для того, чтобы окончить как бы то ни было долгий спор, утомивший сенат, были готовы по дороге отменить свой ультиматум, лишь бы привести переговоры к миру. Самый старый из троих, Сервий Сульпиций Руф, уже больной, умер во время путешествия,[390]и в лагерь Антония явились только Пизон и Филипп; там они своими глазами могли увидеть, что человек, которого Цицерон описал им, как зверя, жаждущего крови римлян, ведет осаду совершенно особенным образом. Он расположил свою армию от Клатерны до Пармы и как будто специально окружил город незначительным числом солдат, так что съестные припасы туда продолжали свободно провозиться.[391]
Посольство Антония
февраль 43 г. Р. X
Антоний ожидал весны и подкреплений, чтобы серьезно принять участие в войне, если это окажется необходимым, а тем временем старался увеличить свои силы, выдавая себя повсюду мстителем за Цезаря и защитником дела его солдат. Он послал эмиссаров к легионам Азиния[392] и, может быть, к легиону Планка,[393] чтобы обещанием двух тысяч сестерциев каждому солдату побудить их перейти на его сторону. Он старался вместе с тем письменно и через послов уговорить Лепида и Планка присоединиться к ним. Он приказал набрать новых солдат в Цизальпинской Галлии и послал в Мутину эмиссаров с целью передать солдатам Децима, что он не хочет сражаться с ними, а хочет наказать Децима Брута, участвовавшего в убийстве диктатора. Если они пожелают оставить его и делать дело, общее со всеми ветеранами Цезаря, они будут вознаграждены.[394]Но все эти маневры были тайными, между тем послы видели, как осторожно Антоний вел войну. Филипп и Пизон, естественно, не хотели раздражать такого снисходительного противника; они явились к нему с почтением, достойным такого знатного лица, и вместо того чтобы сообщить ему сенатский ультиматум, завязали дружественный разговор о положении дел. Со своей стороны, Антоний был очень любезен и хотя не уполномочил их передать Дециму Бруту решение сената, но предложил им все же разумные условия мира.[395] Он откажется от Цизальпинской Галлии, но пусть оставят ему Транзальпинскую Галлию на пять лет с тремя легионами, которые он имел, и с другими тремя, набранными Вентидием; пусть не возвращаются к тому, что сделали Долабелла и он; lex iudiciaria не должен быть отменен; не будут проводить расследования по поводу сумм, взятых в казначействе членами комиссии, назначенной для приведения в исполнение аграрного закона Луция; его шесть легионов, кавалерия и преторианская когорта получат земли.[396] Таким образом, было справедливо, что Антоний стремился получить только богатую провинцию! Обрадованные этими предложениями, Пизон и Филипп отправились назад вместе с Луцием Варием Котилой, который должен был быть представителем Антония при переговорах.
Тем временем Гирций и Октавиан уехали из Арретия и, перевалив через Апеннины, прибыли в Аримин; они поднялись по via Aemilia до Forum Corneli, возле современного Imola, ще расположились лагерем, ожидая весны.[397] Гирций даже прогнал через несколько дней из Клатерны аванпосты Антония.[398]
Предложения Антония сенату
Послы прибыли в Рим в первых числах февраля,[399] и Панса тотчас же созвал сенат: Цицерон, называвший в своих частных письмах обоих послов жалкими людьми,[400] надеялся, что это заседание будет решающим. Действительно, считая ненужной длинную речь, он на этом заседании в нескольких словах высказал свое мнение: Антоний не повиновался, он должен был быть объявлен hostis.[401]Но горячность ввела его в заблуждение относительно намерений других. Большинство консуляров не теряли надежды после этой посольской миссии вступить в соглашение с Антонием.[402] Фуфий Кален предложил отправить новых послов; Луций Цезарь, старый дядя Антония, крайний консерватор, убежденный, может быть, своими друзьями, предложил смягчить предложения Цицерона: пусть объявят не войну, а мятеж (tumultus); это будет знаком нарушения общественного порядка, но не началом настоящей гражданской войны. Панса, всегда старавшийся угодить цезарианцам и желавший даже предложить комициям закон об утверждении распоряжений Цезаря,[403] присоединился к предложению Луция Цезаря и направил прения по такому руслу, что это предложение было одобрено.[404]Цицерон в отчаянии приготовился к более сильному натиску на заседании следующего дня, где Панса должен был изложить письмо Гирция о схватке под Клатерной, и предложить наконец массалийцам все то, что отнял у них в 49 году Цезарь[405] и что они столько раз в продолжение последних месяцев требовали назад.
385
Ibid., VII, 19.
386
Cicero, F., XII, 25, 1; XII, 30, 7; Phil., Ill, 10, 26.
387
Ibid., X, 28, 3: eram maximus occupationibus impeditus.
388
Cicero, Phil., VII, 3, 8.
389
Cicero, Phil., VII, V, 14.
390
Dio, XLVI, 35.
391
Cicero, Phil., IX, I, 1.
392
Dio, XLVI, 36.
393
Cicero, F„X, 32, 4.
394
Это можно видеть, сравнив Диона (XLVI, 36) со словами Антония в письме к Гирцию и Октавиану. Cicero, Phil., XIII, XVII, 35: Nihil moror eos (путинских солдат) salvos esse et ire quo iubet, si tantum modo patiuntur perire eum, qui meruit (т. e. Децим Брут). См. также: Dio, XLVI, 35.
395
Цицерон сам признавал это (Phil., XII, V, 11: videbantur… aliquo modo posse concedi).
396
Cicero, Phil., VIII, VIII–IX.
397
Dio, XLVI, 35.
398
Cicero, Phil., VIII, П, б; древней Клатерне соответствует современная Quaderna в 19 километрах от Болоньи, пае проф. Brizio провел в 1890 году интересные раскопки. См.: Е. Rosetti, La Romagna, Milano, 1894, с. 625.
399
Мне кажется, что дата десятой филиппики довольно правильно помещается на февральские нды Шмидтом (De epistoiis et a Cassio et ad Cassium datis, c. 27), если только принимать ее как приблизительную. Соображения Ganter’a в Neue Jahrbiicher fur Philologie und Paedagoglk, 1894, c. 613 сл., мне кажутся очень остроумными и в большей части приемлемыми, но, желая быть точным, он, по моему мнению, отводит слишком мало времени между сообщениями, и, таким образом, его теория рушится, если не допустить, что важные события, как, например, революция Брута в Македонии, происходили с математической точностью. По моему мнению, лучше оставить немного более места непредвиденному и несколько расставить даты; тем более что нет противоречий тому, что десятая филиппика была произнесена в середине, а не 4 февраля.
400
Cicero, F., XII, 4, 1.
401
Мы не знаем речи, произнесенной Цицероном на этом заседании, |де, однако, он dixit sententiam (Cicero, Phil., VIII, I, 1: victa est… propter verbi asperitatem… nostra sententia).
402
Cicero, F., X, 28, 3: habemus Fortem senatum, consulares partim timidos, partim male sentientes; F., XII, V, 3: partim, inertes; partim improbos; Cicero, Phil., VIII, VII, 20.
403
Cicero, Phil., X, VIII, 17; ср. XII, XV, 31.
404
Ibid., VIII, I, 1.
405
Cicero, Phil., VIII, VI, 18.