Страница 16 из 45
– Говорить можешь мне «ты». Всем «ты», кроме командира и штурмана. Валерке-то ты и так «ты» говоришь…
Я покраснела.
– Тут все всё знают, учти. Пол-аэропорта на тебя сейчас в лупу будут смотреть. Интересно ведь, на кого Шмель Личарскую променял. Года три с ней в связке отлетал все-таки. А тут раз – и ты в дамки. Сашке, конечно, обидно – не знаю, что уж он ей там говорил, но переводиться-то она никуда не хотела, а он так все устроил, что и отказаться было нельзя.
– Я…
На самом деле я глотала воздух и что сказать – не знала. В глазах Оли мое появление выглядело явной подлостью по отношению к ее напарнице.
– Только не говори, что ты не при делах. Как бы там ни было, что бы там у них ни случилось, но ее он убрал, а тебя поставил. Валерка ушлый, у него всюду связи, он все может. Может, ты ему нужна, может, она мешает – дело не мое. Просто знай, что все в курсе, и работай на совесть. За красивые глаза держать не станут, даже ради Валеры.
– Я буду работать, что вы… Что ты, Оля! Я буду. Я в колледже была отличница, все экзамены сдала на пятерки, на практике – ни одного замечания. Хотя на международных, конечно, не летала. Мне очень страшно, если честно.
– Летать-то хоть не боишься?
– Не боюсь. Я парашютистка.
– Парашютистка… Все вы тут парашютистки! Тоже, значит, по Валериным стопам… Парашютистка – это хорошо, только в самолете страшнее иногда бывает – и за пассажиров, и за себя. Ладно, авось притрешься. Делать будешь первое время строго то, что я тебе скажу. Не суетись, по салону зря не бегай – пассажиров напугаешь.
– Конечно, нас учили!
– Всех учили, но никто не выполняет. Ты Валеру-то давно знаешь? Я тебя помню, ты раньше на посадке часто появлялась.
– Два года. Я поступать приехала в педагогический и не поступила, а он…
– Понятно все.
– Нет, правда! Я его случайно встретила, ко мне компания пьяная привязалась. Он меня отбил от них и сказал, чтобы в колледж поступала. Если бы не он, я бы не знаю что тогда делала! Я просто очень ему благодарна за помощь… И я здесь больше никого не знаю, я, правда, хотела с ним летать, поэтому…
Следовало бы сказать, что я не знала, как для меня освобождали место, что я не виновата, но сознаю, и что мне очень жаль, но вот эти слова застревали у меня в горле. Мне не было жаль. Я знала, что высокая красавица Личарская была моей соперницей и места нам обеим здесь не было. Если бы она не ушла – он бы меня к себе в экипаж не взял.
– Рыцарь в латах на белом коне… Вполне в духе Валеры. Но зачем-то ты ему понадобилась, не просто же так!
Просто так, значит, я не могла ему нравиться. Просто так, так, как той первой ночью, как на картофельном поле после прыжка, просто так со мной было нельзя – я не годилась. Меня всегда теперь будут сравнивать с Личарской и гадать, зачем ему понадобилась такая, как я, после этой красавицы. Я поняла, что еще секунда – и я расплачусь. А здесь этого было делать нельзя категорически. Но Оля, кажется, это поняла и сама разговор прекратила:
– Иди на борт, коробки отнеси.
А потом еще два часа меня водили по самолету, все показывали, учили пользоваться местной кофеваркой и заставляли заучивать распорядок – что, когда и за чем. И кому из пилотов кофе черный, кому со сливками, кому с сахаром, кому без, кому какой чай, а кому минеральную воду… Пилотов полагалось любить, подчиняться беспрекословно и выполнять все их прихоти, в разумных пределах, конечно. От них зависело, останемся ли мы все живы, в конце концов.
В том, первом полете, я была тише воды ниже травы. Меня настолько угнетало все, что я услышала от Ольги, что радость моя улетучилась, и мне казалось уже, что лучше бы мне было не попадать с Валерой в один экипаж. Я пыталась сосредоточиться на работе, но была так зажата, что даже с другими бортпроводниками, Галей и Костей, не хотела сразу завязывать отношения. Я просто боялась с ними заговаривать, боялась того, что они у меня спросят и что мне скажут. Наверное, им показалось, что я страшно скрытная и чванливая, но вся беда была в том, что и скрывать-то мне было нечего! Я понимала только, что вляпалась во что-то, и всю дорогу мне больше хотелось забиться в угол и поплакать спокойно. Но тут не было углов, где можно скрыться от экипажа, тут не было своих, не было общежития, в которое можно вернуться, не было Вики и Маши, которых, кстати, не взяли в Пулково и они уже уехали: Вика – в Москву, а Маша – в ту самую Карелию. Я была совершенно одна и понимала, что от близости Валеры одиночество мое может стать только сильнее.
В Мюнхене был краткий отдых – три часа. Можно было выйти в город, но никто никуда не пошел, а одна уходить далеко я боялась. И, чтобы не сидеть со всеми, пошла гулять по аэропорту: смотрела на немцев, на полицейских, на служащих, на подъезжающие машины, ходила по магазинчикам «дьюти фри», но ничего не покупала, просто смотрела, а потом даже выпила кофе в открытом кафе, на улице. Я первый раз была за границей. Это было как сон. Мне все казалось, что я сплю и просто не успеваю проснуться. Я не верила, что вот эта новая жизнь уже началась, и не понимала, то ли это, к чему я стремилась.
А на обратном пути стало ясно, что молчать больше нельзя, и, собрав волю в кулак, я попыталась ближе познакомиться с маленькой смуглой Галей. Потом перекинулась парой слов с Костей, потом рассказала анекдот, потом призналась им, что я их боюсь и как мне странно и страшно было одной в первый раз в Мюнхене… Мы посмеялись, они меня слегка успокоили, стали травить байки про пассажиров и сложные полеты – все это я уже знала, весь этот летный фольклор, наслушалась на практике, но здесь это означало, что лед тронулся и меня впускают в компанию. В один из таких моментов, когда Оля была в салоне, а Костя что-то рассказывал и мы с Галей весело ему поддакивали, мимо открытой двери нашего отсека прошел Валера – кинул взгляд и прошел мимо. Я продолжала улыбаться и что-то говорить, заставила себя не обращать на него внимания. Его вообще никто, кроме меня, не заметил, тут главное было, чтобы он видел, что я «вписалась». И я не знала еще, как он к этому относится.
На подлете к Петербургу мне доверили отнести кофе в кабину – капитану. Галя еще раз сказала что и как, я взяла маленький поднос и пошла, как учили, как мы много раз, раз сто, не меньше, тренировались в колледже. Зашла, кивнула штурману, не удержавшись, скосила глаза на Валеру, державшего штурвал… «Андрей Сергеич, ваш кофе» – «Спасибо, Регина». И все, и ушла. А там уже и посадка, и надо заниматься пассажирами.
Так первый полет и закончился. Пилоты ушли, к самолету подобрались техники, бортпроводники перекликались еще какое-то время, считая выручку и сдавая остатки продуктов. Галя сказала мне, что хорошо бы проставиться с первой получки, я, разумеется, согласилась. А потом мне надо было ехать домой. Точнее, ехать собирать вещи и переезжать, потому что пока я по-прежнему оставалась в общежитии колледжа, где мне разрешили задержаться за особую плату и по договоренности – все равно лето. Но «Аэрофлот» выделил мне служебное жилье – комнату в коммуналке. Я уже получила ордер и планировала после полета сразу заняться переездом – обещала коменданту общежития.
Я простилась с Олей и Галей и ушла домой одна после первого рейса. Но на выходе из аэропорта, там, где всегда выходил летный состав, меня поймал Валера. Он меня ждал! Я не могла поверить своим глазам, но, простояв в столбняке несколько секунд и поняв, что да, он ждет меня, я полетела к нему навстречу сама, сияя от счастья.
– Ты меня ждешь?!
– Тебя.
Он повел меня к дверям на глазах у охранника и парковщиков. Он даже демонстративно взял у меня сумку. Он ждал меня – и показал всем, что я ухожу с ним.
Мы пошли к маршрутке. Он спросил, как первый день, как полет, как экипаж, как самолет – понравился? Я отвечала что-то, хвалила, рассказывала про Галю и про Мюнхенский аэропорт… Потом он спросил, куда я сейчас еду. Я объяснила все про общежитие и коммуналку. В коммуналке я еще не была, но ключи мне выдали. И тогда он предложил мне не ездить пока за вещами, а сперва посмотреть комнату.