Страница 107 из 148
— Но ведь меня не было здесь, как же я мог тебя найти, Эка?
— Ты всегда был рядом со мной, Варден.
— Эка!
— Да, ты всегда был рядом со мной, Варден.
— Эка!
— Это правда, что началась война, Варден?
— Началась, Эка.
— И ты снова пойдешь на фронт?
— Сейчас для меня фронт будет здесь, Эка.
— Где это здесь, Варден?
— На моей земле.
— На твоей земле?
— На нашей земле, Эка.
— Я не понимаю, Варден.
— Я десять лет ждал этого дня, Эка.
— Я не понимаю, какого дня, Варден?
— Того дня, когда земля перейдет в руки твоего отца Нестора, моего отца Беглара, в руки Иванэ, Бахвы, Авксентия, Петре, Гаху, Зосиме, всех наших соседей, всех наших крестьян.
— Всех крестьян?
— Да, всех безземельных бедных крестьян.
— Тебя, правда, прислал из России Ленин, Варден?
— Ленин, Эка.
— А кто такой он, твой Ленин, Варден?
— Он человек правды, он заступник рабочих и крестьян, Эка.
— А почему у нас, в Грузии, нет заступников рабочих и крестьян, Варден?
— Потому и началась война, чтобы и у нас были они, Эка.
— Не уезжай на фронт, Варден.
— У меня фронт будет здесь, Эка. И все равно тебе придется еще немного подождать меня. Еще немного подождать, Эка.
— Я еще подожду тебя, Варден.
— Потерпи еще немного, Эка.
— Я буду ждать тебя, милый… Я буду ждать тебя, Варден.
Темно-зеленые блики, падающие от висячей лампы, невесело играли на мрачном, бледном лице Жваниа. Он сидел за столом и думал, думал, пытаясь проникнуть мыслью в завтрашний день. Он ничего не сулил, этот завтрашний день, кроме безграничного отчаяния.
На столе перед Жваниа лежали вперемешку газеты и специальные бюллетени. Черные огромные буквы… Огромные, черные: "Наступление красных на гагринском направлении приостановлено", "Попытка врага приблизиться к нашим передовым позициям на Дарья-ле сорвана", "Наша армия ведет бои южнее Воронцовки и южнее Садахло".
"На нас наступают с запада, с востока, с севера", — с тоской думал член учредительного собрания и не мог оторвать взгляда от газетных заголовков. Каждый из них так и лез ему в глаза, и Жваниа нервно постукивал по столу очками. А огромные, черные буквы будто назло ему все приближались и росли… "Обращение к Интернационалу и к социалистическим партиям", "Немедленно провести мобилизацию всех членов партии, которые могут держать в руках оружие".
— …которые могут держать оружие, — вслух прочитал Евгений Жваниа и оглядел собравшихся в комнате. — Чего же больше! — сказал он упавшим голосом. — Поздно, господа. Все кончено. Грузия потерпела поражение.
— Не Грузия, — неожиданно для всех выкрикнул Еквтиме Каличава и провел по лицу огромным платком-багдади, пытаясь удержать потоки пота, — а ваша партия, ваше правительство потерпело поражение.
Аполлон Чичуа и Иродион Чхетиа лишь молча переглянулись, ничем не выдавая своего волнения и отчаяния. Потупив глаза, сидели и члены правления местной общины, только Калистрат Кварцхава вскочил, как отпущенная пружина, угрожающе потряс тростью с набалдашником в виде головы бульдога и закричал на своего друга:
— Что, что ты сказал? Как ты посмел…
— Садитесь! — жестко приказал член учредительного собрания. — Правду сказал товарищ… — Он забыл имя и фамилию почтмейстера.
— Я Еквтиме Каличава, заведующий почтой, — помог ему сам Еквтиме.
— Помню, помню, товарищ Каличава! А как же! Вот только забыл, к какой партии вы принадлежите?
— К национал-демократической.
Евгений Жваниа поморщился:
— Ну, что же… вы верно изволили сказать, национал-демократ. Да, мы потерпели поражение. Наша партия, наше правительство потерпели поражение, но не Грузия, не нация, не народ… — Жваниа взял со стола газету "Эртоба" и прочитал название одной из заметок… "Погребение в ограде Военного собора героев, погибших при защите Тбилиси", — слышите, товарищи? Я бы написал об этом так: "Погребение нашей социал-демократической партии". Большевики одолели нас, товарищи…
— Нет и нет! — снова крикнул фельдшер. Он не сел, как ему велел Жваниа, а, стегая тростью по крагам, все еще стоял перед своим другом-врагом Еквтиме Каличава. — Это невозможно, чтобы демократия потерпела поражение! — Кварцхава бесцеремонно швырнул трость на стол и схватил газету. — Вот что пишет наш славный вождь, отец нашего народа Ной Жорданиа: "Перед лицом всего мира мы заявляем, что грузинский народ твердо, до последнего вздоха решил бороться с врагом, своей страны", — прочел Калистрат и, подражая ораторскому приему Жваниа, обратился к присутствующим: — Слышите, до последнего вздоха. Читаю дальше: "Наше положение в деле защиты Тбилиси резко изменилось. Натиск врага приостановлен. Враг начал отступать" — вы слышите, враг начал отступать! А вы, господин Жваниа, говорите, что все кончено, — сказал Калистрат с упреком. Ораторствуя, он все время вытягивал и без того длинную шею. Делал он это потому, что носил чересчур высокие и жестко накрахмаленные воротнички, но создавалось впечатление, что Калистрат хочет выскочить из железного воротничка. Попробуй сохрани при этом важный европейский вид! А фельдшер ухитрялся. И сейчас, ораторствуя перед собравшимися в кабинете Кириа людьми, фельдшер держался этаким важным господином. — Я уже однажды сравнивал Тбилиси с Парижем. О, Париж! Я с восторгом вспоминаю проведенные там дни.
Член учредительного собрания нахмурился.
— Париж — город революционеров, — патетически продолжал фельдшер. — Французы самый свободолюбивый народ в мире. Сейчас на помощь нашему народу пришли доблестные моряки французской эскадры. Пушки французских кораблей готовы встретить большевиков сокрушительным огнем. Вот каковы французы, господа! Грузинский и французский народы похожи друг на друга, как две половины яблока. Ной Жорданиа называет Тбилиси Верденом. Но я думаю, что Тбилиси можно смело назвать и Парижем и Верденом. Я волнуюсь, господа, — Кварцхава бросил газету на стол. — Мне трудно говорить. Я лишь прибавлю к словам Жорданиа: Тбилиси — дважды Верден, его невозможно взять, — Кварцхава снова схватил газету. — Вот еще одно сообщение: "Разбитый на подступах к Тбилиси враг отступает, взяты пленные…"
— Сообщение! — горько усмехнулся член учредительного собрания. — Сейчас никакие сообщения подобного рода не помогут нам, товарищ…
Фамилию фельдшера член учредительного собрания тоже позабыл, и снова ему на помощь пришел Еквтиме:
— Это Калистрат Кварцхава, наш фельдшер.
— Врач, — поправил фельдшер, бросив на Еквтиме презрительный взгляд.
— Не обольщайтесь, господин Кварцхава. Если бы красивые слова могли спасти нас, нам хватило бы одного Карло Чхеидзе.
Калистрат Кварцхава обиделся:
— Сегодня вы сами на балконе расточали красивые слова…
— Да, расточал, — подтвердил Жваниа. — К сожалению, расточал… Но что из этого вышло? Неужели вы не заметили моего провала, неужели не почувствовали, какая сила была в нескольких простых словах учителя и этого комиссара Вардена Букиа?
— Вы хотите бросить родину на произвол судьбы?
— Родину у нас никто не отнимает. Но мы потерпели поражение. Мы — это наша партия, наше правительство, а не Грузия, не нация, не народ.
— Разве для нас родина и партия, народ и правительство не одно и то же, господин Жваниа?
— Нет, не одно и то же. Правительства меняются, партия может потерпеть поражение и исчезнуть, но родина и народ останутся.
— Возможно, что это так, — нехотя согласился фельдшер. — Но нам нужно спасать нашу древнюю культуру.
— Культуру у нас тоже никто не отнимает. Культуру отнять нельзя, Кварцхава.
— Мы еще не знаем, что несут нашему народу большевики.
— Вы не знаете, зато народ хорошо это знает, — сказал Евгений Жваниа. — Это подтвердила сегодняшняя демонстрация.
— Эти люди в бурках, эти тупые крестьяне — не народ…