Страница 11 из 19
— Мне не нужны ваши земли! — Голос Рагнара прозвучал, подобно грому, без труда перекрывая галдеж за столами напротив. — Саурон-хевдинг оставил север, чтобы найти пристанище за Большим морем, но для меня нет и не будет иного дома, кроме Эллиге! И я не стану служить тебе, князь, хоть и великая честь назваться человеком достойного. Князь и конунг равны перед богами — негоже одному другому кланяться!
— Вот как? — усмехнулся Мстислав. — Чего же тогда пожелаешь, если не земель и не чину боярского?
— Позволь нам перезимовать в Вышеграде, князь. — Рагнар сложил руки на груди. — А когда придет весна, мы покинем эти земли. Я вернусь на север и мечом возьму обратно все, что отняли у меня предатели. И если кто-то из твоих людей отправится со мной на кораблях — вернется домой богатым человеком. А те, кто пожелает остаться на Эллиге, получат достаточно земли и трэллов, чтобы зваться тэнами и ярлами. Твоим купцам будет дозволено торговать на любом из островов Эллиге, и никто не посмеет тронуть их корабли в море. Мои хирдманны станут братьями твоим, и мой народ — твоему, князь. И будет так, пока стоит Вышеград, и пока не прервется мой род!
После этих слов купцы притихли — видимо, принялись подсчитывать возможную выгоду — зато зашептались дружинники. Любой поход с князем сулил знатную добычу — но отправиться на север на боевых ладьях — это еще и слава, какой не видывал Вышеград. Будет, о чем рассказать дома.
— Дозволь слово молвить, княже!
Один из бояр медленно поднялся со своего места. С явным трудом — похоже, подводила из-за давнишней раны то ли спина, то ли нога — до старческой немощи он все-таки не дотягивал, хоть наверняка и перевалил за пятый десяток. Я уже давно заприметил его среди остальных — и не только по стати и шитой золотом одежде, а скорее по тому, что боярин по большей части помалкивал. Даже когда остальные вопили, перекрикивая друг друга и чуть ли не кидаясь объедками. Серьезный мужик — и явно ветеран, а не торгаш, хоть и одет богато и сидит среди купцов.
— Говори, Лют Вышатич. — Князь чуть склонил голову. — Сам знаешь — на вече твой голос после моего первый. Тебя и бояре, и дружина, да и простой народ завсегда послушает.
— Вещает конунг, что не надо ему не земель, ни злата, — неторопливо, с расстановкой произнес Лют. — Правда то, или нет — мне не ведомо. Саврошка-подлец тоже красиво пел князю каменецкому, да как вошел в силу — не сносил старый Ратша головы буйной. То ладно! — Лют поднял руку, разом успокаивая тут же зашелестевших купцов и бояр. — Сильны свеи, да числом невелики, и дружина вышеградская получше каменецкой будет. Да ты, Мстислав Радимич, Ратши сильнее да разумом крепче, даром, что молод еще. Не страшен тебе конунг. Хоть в сече лютой, хоть один супротив одного биться. Глядишь — и то верно: уйдут по весне свеи — и поминай, как звали. А то и сдержит конунг слово, озолотит добрых молодцев, что за него стоять будут. Да только нескоро то случится… А зима уж за окном! Свеям в княжих хоромах столоваться выгода прямая, то ясно вижу. — Лют вдруг повернулся к Рагнару. — А скажи, конунг — что для князя в дружбе твоей? Поди, немного ты на ладьях привез — чем дружину свою потчевать будешь? Что девкам красным дарить? Чем Вышеграду-батюшке за добро отплатишь? Говори — покамест мне то неведомо!