Страница 7 из 104
И командир эскадрона так хлопнул ладонью его клячу, что дрожь прошла не только по телу лошади, но и по телу самого Кужака.
И не спросил Кужак тогда, что за слово это мудреное «Россинант», и только позже узнал, что оно означало. Да, на обратном пути протянул все-таки свои ноги его «Россинант», на самом привале горы Каба. Похоронил он его там, взвалил на себя английское седло и вернулся… Но не дошел он до своей сакли, как его окружили женщины, ой, не дай аллах такое — оказаться в руках разгневанных женщин. Они его обвинили в краже и уничтожении единственной тягловой силы колхоза и посадили на трое суток в подвал колхозной конторы. Но тут вмешалась районная милиция, и его освободили, и то только после того, как делегация женщин явилась на привал горы Каба, убедилась в случившемся.
Кужака можно понять, он не зловредный. Так уж сложилась его судьба. У него не было своей семьи. В свое время не состоялась. И в том, что он сам себя хочет уверить, что все эти нынешние молодые отцы, которые вершат нынче крупными хозяйственными делами в ауле и в районе, его дети, видимо, в этом его безобидное желание быть к чему-то причастным и близким по-родственному. Видимо, очень тягостно человеку в таких летах чувствовать себя одиноким и оторванным от людей.
Вижу, Хаттайла Абакар высвободил меня из своих рук. Сидел он передо мной на пороге своего дома с таким жалким видом и всхлипывал, утирая слезы и шмыгая носом, что мне стало просто не по себе. И находятся же на свете такие эгоисты, которые и себя угнетают своим поведением и окружающих. И беда в том, что никак не втолкуешь им мысль об их вредности в обществе, они считают это в порядке вещей. Да, правы наши отцы, утверждающие — если ты его хворостиной не согнул, то когда он стал колом, вовсе не согнешь.
— Ты что, плачешь?
— Да, плачу от того, что тебе легче разрушить семью, чем зайти ко мне.
— Слушай, мне до зарезу нужно переговорить с нашим Усатым Ражбадином… в контору мне надо, — говорю я, пользуясь мгновением, когда до него доходит человеческая речь.
— Так он же у меня, — вскакивает обрадованный Хаттайла Абакар.
— Кто?
— Наш директор, со всей своей компанией.
— Усатый Ражбадин? — переспрашиваю я.
— Да, Усатый, еще какой Усатый… Понимаешь, я вчера привез цветной телевизор, но откуда мне было знать, что цветные передачи пока что до наших гор не доходят… вот и с горя…
— У тебя гости, а ты здесь на улице — это нехорошо. — Смягчился я, порыв гнева во мне угас.
Сколько ни тряси руку — пальцы не отпадут, так и родственники; от того, что родственник дурной, родство не теряется. Вы, почтенные, можете осуждать меня, но что мне оставалось делать?
Поднимаясь к ним по лестнице, я его умолял, чтоб он меня отпустил как можно раньше, ведь мне сегодня, как никогда, надо быть в форме и обязательно присутствовать на торжествах по поводу вручения аттестатов зрелости.
Но на таких, как этот мой родственник, вряд ли действуют мольбы и уговоры. Люди добрые, почтенные, к вам обращаюсь я, образумьте же их. Не дайте же и хорошим людям хромать с хромым, нельзя же, если один споткнулся, то и всем спотыкаться, это же недопустимо! Я же никому плохого не сделал, но почему мне нельзя жить, как мне хочется? Неужели это я вслух говорю? Вот до чего доводит порой насилие. Нет, далее терпеть такое нельзя. И у насилия всякого бывает конец, и конец насилия не что-нибудь, а взрыв.
Но чем дальше идут годы, тем больше я убеждаюсь, что горе не бывает без утешения, как говорится, нет худа без добра, и радость не бывает, чтоб не несла бы за собой какое-то огорчение. Не знаю, может быть, я становлюсь суеверным, но я замечал за собой такое не раз. Вот и сейчас, я был готов от негодования взорваться, как услышал голос того человека, с которым мне очень надо было переговорить.
— Как ты кстати, уважаемый наш Мубарак, иди сядь со мной рядом, — это был директор нашего совхоза, Усатый Ражбадин, которого называют еще и Усатым Дьяволом.
То, что среди сотрапезников в доме Хаттайла Абакара я встретил его, как-то успокоило и подбодрило меня, и я непринужденно шлепнулся рядом с ним на подушку.
— И я рад видеть тебя, Ражбадин, — говорю я, пожимая его большую крепкую руку.
— О, кого я вижу, сам Мубарак, — встает с места Кужак и пожимает мою руку обеими руками и подсаживается ко мне. — Вот у этого молодца мать была настоящая женщина, каких не сыскать теперь… Спроси, спроси меня, почему я так говорю…
— Слушай, Кужак, дай людям поговорить, — замечает присутствующий здесь наш ашуг Индерги.
— Разве я не люди? Спроси, спроси, меня, почему я так говорю? — перебивая ашуга, Кужак настаивает на своем.
— Хорошо. Дадим тебе высказаться, говори…
— Инже Нина, золотой души человек, она так любила людей и такой была общительной и жизнерадостной, что просто искренне жаль, что ее не стало среди нас… Когда меня чуть не прикончили из-за дохлой клячи женщины аула, это она выходила меня в больнице. Это сущая правда! Дай аллах тебе здоровья, дорогой Мубарак, клянусь, когда вижу тебя, будто родного сына вижу, будто солнце выглядывает из-за туч и теплые лучи его проникают в мое израненное, истосковавшееся сердце. Дорогой Мубарак, я слышал, что тебе не достался участок под домостроение в новом поселке?
— Я еще не обращался… — соврал я, чтоб долго не задерживать на себе внимание. А на самом деле дважды я обращался и к архитектору района, и в сельский Совет с заявлениями, чтобы при разделе земельных участков на горном плато Дирка, где строится новый современный поселок, не забыли и обо мне. Но пока что никакого результата. Хотя некоторые уже построили, а некоторые поднимают стены будущего села, неподалеку от строящегося животноводческого комплекса.
— Ты спроси меня, почему я так тебя спрашиваю? — не отстает Кужак.
— Почему?
— Потому что, сынок, даже звери метят свою границу. Понимаешь, сынок, мне, одинокому Кужаку, выделили там участок, скажу, на хорошем месте, знаешь — где древний родник от сглазу. Ну там, где растет одинокое ореховое дерево, похожее на копну сена… Прекрасное место. Ну вот, я спрашиваю вас, любезные, зачем мне это, когда здесь, в старом ауле, в отцовской сакле я волком вою по ночам и никто меня не слышит… Кроме того, на что мне строиться, если только одна у меня доходная статья — партизанская пенсия и девяносто рублей за то, что ночами сторожу вот их стройку… — показывает Кужак на Ражбадина, — и пошел-то я на эту работу, чтоб не выть волком. Дарю, сынок, я этот участок тебе, ты этого заслуживаешь. Правильно я говорю, директор?
— Правильно, правильно.
— Мне, сынок, пора уже привыкать к темноте, засыпаю и боюсь, что не проснусь. Люблю же я тебя, сынок, — и Кужак, смахнув слезу с глаза, хлопнул меня кулаком в грудь так, что я чуть не поперхнулся. — Ты там построй дом себе, а я как-нибудь в гости приду…
Жена Хаттайла Абакара, Ашура, принесла вареное баранье мясо, — только что из котла, с паром, ароматом, заполнившим сразу всю комнату.
— Что еще вам принести? — спрашивает улыбчивая Ашура. «И досталась же такому узурпатору добрая жена», — думаю я.
— Еще бы, милая Ашура, — говорит Кужак, — мне бы немного здоровья. Эх, братцы, что может быть лучше! Пришла горячая закуска, я умолкаю… — взялся Кужак за большую баранью кость и стал аккуратно перочинным ножом соскабливать с нее дымящееся мясо и есть с удовольствием, причмокивая.
Воспользовавшись наступившей паузой, я подозвал Ашуру, расспросил ее о дочери Заире, которая учится в городе. Потом я попросил, чтоб она пришила мне рукав, что оторвал ее муж. Она что-то недовольно проворчала о муже и удалилась.
Кроме Кужака и Усатого Ражбадина, за добрым угощением в доме Хаттайла Абакара сидел наш участковый Абдурахман, по прозвищу Полковник, тихий, молчаливый человек, как говорят сирагинцы, «я вас не трогаю и вы меня не лишайте покоя». Его-то как раз на днях вызывали в райцентр и чуть было не сняли с работы за то, что он в течение пяти лет никого не оштрафовал, никого не взял под арест и не раскрыл в течение пяти лет ни одного преступления. И, дернувшись, он недоуменно разводил руками, мол, что, я сам должен придумывать преступления, чтобы самому раскрывать их? Поодаль от окна, в углу настраивал свой неразлучный чугур известный в округе ашуг-импровизатор Индерги, красивый, стройный старик с белой-белой бородкой, похожей на наконечник плуга. Над его бородкой стекались, как два ручейка, такие же белые усы. Наш ашуг недавно вернулся из Таркама — равнины, что раскинулась у подножья Кайтагских гор, благодатной хлебной земли. И ударил он по струнам чугура, все умолкли.