Страница 3 из 177
Подали отваренный конский щавель с уксусом и бобы.
— Видать, скудно живете, — осторожно заметил Мхитар.
— Что имеем, от тебя прятать не станем — бог накажет, — вздохнул старик. — От здешних скал проку мало.
— Зачем же вы оставили ущелья и поля и забрались в эти скалы? — упрекнул Тэр-Аветис.
— Спроси об этом мелика Бархудара, — мрачно ответил старик. — Жили мы на земле наших предков в селе Хндзореск. Земля в рост входила, и мы расцветали, увядала она — отцветали тоже. Государству подати платили исправно. Давали и мелику, и его десятнику, вдобавок нахд и джинс выплачивали. Отдавали подушный налог, отдавали бахру[7] — в пользу земледавца. Платили с овцы, платили с курицы, с коровы и с козла. Не перечесть всех податей, не учесть всех кусков, что от себя оторвали. Выбивались из сил, жили крохами, которые оставались.
— А почему умалчиваешь о церковных поборах, Туриндж-апер?[8] — прервал полураздетый крестьянин. — А католикосу, а благочинному, а священнику, а налог на миро… ну, говори же… От кого скрываешь? Деньги на святого и «при освящении фруктов» давай. При крещении ребенка, при свадьбе — давай, при освящении гумна — давай и при освящении дома тоже. Давай и давай!.. Иначе сдерут с тебя шкуру, отнимут ребенка…
— Где ты, Мехлу-вардапет?[9] — вдруг протянул кто-то из темного угла. — Царство тебе небесное! Доставалось от тебя ненасытным…
Заговорили все разом. Кричали, размахивали руками. Старый Туриндж прикрикнул на них:
— Перестаньте горланить!
Он погрозил кулаком и, схватив за руку Мхитара, сказал, не смягчая голоса:
— Ты не сердись на них, тэр Мхитар. Они измученные, изведенные люди. Мелик Бархудар прогнал нас из села. В бессердечности своей он страшнее неверного юзбаши[10]. Змеиный укус у этого ненасытного вишапа[11]. Одолел он нас, и кровь пролилась, и пришлось нам бежать за эти скалы. Каждый год приводит сюда Бархудар свое войско, чтобы вконец извести нас… Но видит око, да зуб неймет…
— Ха-ха-ха, — загоготали вокруг. — Так по зубам даем, что, глядишь, и мацун не проглотит…
— Нас триста дымов, — продолжал уже спокойнее Туриндж. — Но с меликом ладу нет. Живем горстью бобов, просяным хлебом. Что делать! Нет у нас земли!..
— Тут и имя Христово забудешь, — заметил кто-то.
— Уже позабыли…
— Детей крестить не можем. Нет священника. А из других мест к нам не идут, боятся мелика.
— Из сел не выдают девушек за наших парней. Велик страх перед меликом. А женщины наши, как назло, рожают по семь мальчиков и только одну девочку. Как быть, а?
Мхитар поднял руку. Все сразу смолкли. Было слышно дыхание людей.
— Вы говорите такое, что я ушам своим не верю, — заговорил он. — Почему же вы обо всем этом не извещали Давид-Бека?
— Как не извещали? — прервал Туриндж. — Сто раз посылали людей. Но их не допускали к нему. Слава богу, страха перед персиянами уже нету. Свое государство утвердилось, вот только власть верховная не отцовствует над нами. Покинутые, дикие люди мы…
Старик возвысил голос и говорил уже возбужденно:
— Сам господь послал тебя к нам, Мхитар. Если есть у тебя сила, освободи нас из когтей мелика Бархудара, иначе придется нам когда-то сняться с места и покинуть землю Армянскую.
Опять поднялся страшный гвалт. Перебивая друг друга, пхндзакарцы рассказывали, какие они терпят муки от мелика Бархудара.
Сердце Мхитара наполнилось болью. О беззакониях мелика Бархудара он слышал не впервые. Деяния этого надменного владетеля семидесяти сел были известны и Давид-Беку. Но он терпел все. Сколько раз просил Мхитар Давид-Бека наказать Бархудара, но Бек отказывал, не желая вносить раскола во вновь созданное государство. «Мы, как делал Авессалом, должны сейчас собирать вокруг себя друзей и сторонников, — отвечал Бек. — Остерегайся внутренних раздоров».
Мхитар поднял голову. Ему хотелось сказать, что сам он еще больше их ненавидит Бархудара, но и он счел за благо не подливать масла в огонь, не подогревать злость у своих гонимых, безземельных собратьев.
— И думать не смейте, чтобы оставлять свою родину, — внушительно сказал он. — Обещаю сделать все, чтобы мелик Бархудар больше не притеснял вас. Но спросить хочу: почему вы не помогаете нам в борьбе против врагов отечества?
— Мы жизнью готовы жертвовать! — прогремел старый Туриндж. — Много ли, мало ли, а две сотни храбрецов могут стать воинами в твоем войске, только кто же считает нас за людей? Слушай, Мхитар. Ты, кто преисполнен всякой мудрости, слушай! Да останешься в ответе на правом суде господнем, если не поможешь нашей беде, не утолишь, подобно роднику, нашу иссушенную жизнь!..
— Вступим в твое войско, — раздались возбужденные голоса, — ну, а землю потом дадут? Даже щенку нужен свой клочок, чтобы было где приютиться…
— Землю дам, — неожиданно для всех объявил Мхитар. — Хоть сегодня, хоть завтра. — Он говорил властным, повелительным тоном. — Дам из земель, отвоеванных у персов. Только и вам довольно жить подобно бирюкам, затворившись от мира.
— Правь нами и будь нам отцом, тэр спарапет, и мы покажем, что у нас в жилах течет армянская кровь.
Все разом попятились. И смолкли, словно ожидали весенней грозы, которая должна была теперь разразиться. Мхитар безмолвно встал. Навалилась усталость, захотелось прилечь.
Пробудился он от солнечного тепла, проникавшего через единственную щель в пещере. Тэр-Аветиса не было. Мхитар быстро вышел. У дверей стоял Товма.
— Доброе утро, — приветствовал он.
— Доброго здоровья, Товма. Чей ты сын будешь? — поинтересовался Мхитар.
— Туринджа.
— И много вас, братьев?
— Семеро и одна сестра. Из братьев я младший.
— А занимаешься чем?
— Кабанов бьем; бывает, рысь попадается… Все мои братья — охотники.
Вышли в узкий каменный двор на самом краю пропасти. Велико же было удивление Мхитара, увидевшего там свою лошадь и лошадь Тэр-Аветиса. Товма объяснил, что их убежище имеет тайный ход, через который вводят коров и овец. По этому ходу ночью провели и караван Мхитара.
Отсюда было хорошо видно расположение Пхндзакара. Всюду громоздились скалы, бесформенные, несуразные, причудливые, страшные. Наверху был лес, внизу — тоже.
Перед большой пещерой собралась толпа мужчин и женщин. Слышались крики грудных детей. На склоне скалы был подвешен колокол, а под ним стоял искусной резьбы хачкар[12], рядом — деревянное корыто.
Тэр-Аветис, одетый в старенькую схиму, которую всегда возил с собой в хурджине, брал у женщин плачущих детей и окунал их в корыто. В купельную воду опускал он также и свой наперсный крест с почерневшими краями. Закончив обряд, протягивал матери окрещенного ребенка для поцелуя.
Рядом с ним ходил какой-то хромой человек с лицом Христа. Он увлеченно смотрел на Тэр-Аветиса и повторял за ним слова молитвы. Тэр-Аветис забыл снять с себя саблю, ножны окунались в купель.
— Ну, ну, не дури, — выговаривал он годовалому малышу, который, вцепившись ему в бороду, неистово орал. — Не дури, не то не быть тебе воином…
— Жизнь отдадим, — произнес громко старый Туриндж. — Пусть станет воином земли Армянской.
— Аминь! — воскликнули остальные.
Крещение окончилось. Мхитар велел своим спутникам принести вьюки. Затем позвали всех мужчин. Вскоре возле хачкара собрались стар и млад. Пришли с дубинами и пиками в руках. Дети жались к скалам.
Наступила тишина. Люди поняли, что должно свершиться нечто важное. Мхитар встал возле хачкара. По одну сторону — строгий и суровый Тэр-Аветис, по другую — удивленный Туриндж. По знаку спарапета Горги Младший разрезал кинжалом перевязи одного вьюка и, вынув ружье, подал Мхитару.
7
Нахд, джинс, бахра — денежные поборы.
8
Апер (в обращении к старшему) — дядя, папаша, брат.
9
Мехлу — имя монаха, ставшего предводителем крестьянских движений в XVII веке. Пользовался большой известностью в Восточной Армении. Вардапет — архимандрит.
10
Юзбаши — сотник (тюркск.).
11
Вишап — дэв, чудовище.
12
Хачкар — крест-камень, надгробие.