Страница 4 из 52
Помню, собирался я на празднование дня рождения Миланы (и своего) на яхту и искал подходящие регалии, чтобы замаскироваться и пришлось перекапать немало вещей, как своих, так и вещей моих коллег, которые привезли особые национальные реквизиты из Мексики из недавней поездки-командировки. В этом-то и причина беспорядка.
– Комната-то есть, но…
– Но?.. – продолжает Милана и, нарезая сыр «Пармезан», кладет мне кусочек в рот, на что я, улыбнувшись, жую и думаю, как мне поступить.
При покупке дома, моим главным условием было – местечко, которое описывает Милану: уютное, оригинальное, милое, спокойное, теплое, светящееся в огоньках, предназначенное для нее. Оборудовав для нее комнатку, я ждал подходящего момента, чтобы показать её ей, но он все никак не наступал. А сейчас – не тот ли самый момент?
Сохраняя шутливый тон, я отвечаю:
– Зал специализовался для иных нужд на одного пребывателя.
– Какого же? – Милана сразу меняет тон. «Вторая начала устраивать сцены ревности».
С подобием ребяческого задора придумываю ответ:
– Одной привередливой, оригинальной во вкусах, особы. Не каждому придется по душе такое пространство с некоторыми особенностями. – Милана ищет, где лежат керамические горшочки для запекания и я, следя за ней, за ее ускоренными движениями, отчасти в которых проявляется гнев, подсказываю: – Самый крайний шкафчик наверху.
– Сама бы нашла, – буркает себе под нос. И пытается дотянутся до него. Я подхожу сзади ее спины, намеренно быстро целуя ее в шею, и вынимаю нужные кухонные принадлежности.
У Ритчелл появляется широкая заразительная улыбка. Одна поняла, а вторая?
– Джексон, так та особа не обидится, если мы сегодня устроим в этой комнате пир?
Милана с усердием и с чувством кладет в горшочки грибы, вымещая на них все чувства, что я еле подавляю смешок, когда говорю:
– Надо бы позвонить ей и уточнить. Она может закатить такой скандал, что потом еще думай, чем ее задобрить.
– Так звони, чего же ты стоишь?! – Хлопнув духовкой, моя любовь дуется, что кажется надо бы раскрыть уже тайну этой комнаты, а то с такими поворотами мы с Питером вдвоем будем отмечать его решительный шаг на супружество.
– Идем Ритчелл, тебе покажу первой. Ты же у нас ревизор. Не забудь прихватить перчатку, чтобы оценить слой пыли, – с саркастическим оттенком произношу я.
– Как скажешь, – смеется Ритчелл.
Мы шагаем и до нас доносятся вздохи Миланы, сопровождаемые язвительными заявлениями, о том, какой я негодяй:
– Ну и идите! Оценивайте! А я и не сяду там, раз оно предназначено для какой-то «бабы».
Ритчелл действительно идет с тряпкой и шепчет мне:
– Для Миланы?
Я отвечаю:
– Ну естественно.
Включаю свет и пропускаю вперед инспектора, который через минуту с удивлением молвит:
– Ог-о-о-о! Милаа-а-а-на!
Глава 2
Милана
Неохотно я тащу ноги на крик подруги в еще одну гостиную – вершину роскоши, которую Джексон оснастил для прихотливой богатенькой Беллы и нагло посмел об этом объявить.
Я вхожу и мои босые ноги тонут в мягком ворсе карамельного ковра. Я прижимаю руки к груди, когда вожу глазами из стороны в сторону. Зал, сооруженный в форме полумесяца, предстает перед моим взором во всей своей красе и новизне. Запах только развернутой из пленки мебели, который столь различим в этих стенах, подвергает сомнению мои прежние домыслы – здесь никто не гостил до сегодняшнего дня. Напротив меня – три широких окна, растянувшиеся от пола до потолка, к бокам которых сдвинут золотисто-желтый тюль, и открывающие вид на заднюю часть участка. Посередине помещен изящный кожаный диван лимонного цвета, установленный за стеклянным столиком, с двумя креслами, стоящими по левую сторону дивана противоположно друг другу. Левее занимает место белоснежный камин с эффектом пламени, над которым висит телевизор, а чуть левее репродукции двух картин, среднего размера, одна – Винсента Ван Гога «Звездная ночь», вторая – Архипа Ивановича Куинджи «Лунная ночь на Днепре». «Мои любимые картины». По правую сторону – библиотека. Книжный шкаф, длиной во всю стену с налетом старины, – стеллажи изготовлены из массива дерева – заполненные как современными, так и старинными печатными изданиями. Поднимая голову то вправо, то влево, я охватываю эту небольшую миниатюрную роскошь и подмечаю протянутую на багете гирлянду в форме звездочек.
– Я открою окошко – надо бы запустить сюда свежего воздуха, – гласит Джексон, пока Ритчелл пускает в меня говорящий взгляд: «А ты переживала».
Неверно истолковав его слова, мне становится совестливо, и я подумываю, как загладить свой косяк. Смотрю на него, улыбаясь его мальчишеской выходке.
– Джексон, – начинаю я, глубоко тронутая этим жестом, но он обрывает меня словами, сияя игривой улыбкой:
– Дамы, вы тут осматривайтесь, приводите в порядок стол, на котором тоже нужно снять пленку, а я пойду выгонять Питера – он уже перепарился.
– Спасибо еще раз, Джексон! Мы не подведем тебя, ничего не испортим. И та особа, для которой построен этот замок и не заметит здесь присутствия чужаков.
С шутливой строгостью, стоя уже в проходе, великодушный хозяин мини-дворца выражается:
– Как бы не обозлилась она на меня и не устроила «кузькину мать».
Мы смеемся и остаемся с подругой вдвоем.
– Мила… ты только взгляни… – Ритчелл тушит свет и вставляет в розетку шнур. – Все как ты любишь – звезды и снаружи, и внутри, оживотворяющая писательская среда. Для тебя… А-х-х-х-х…
Я не спускаю глаз с огоньков, не веря, что Джексон продумал всё до таких мелочей для меня.
– Подруга-а-а, – лепечу, как ребенок, – я…я… я даже не знала, что он такой…
– Ага-ага, не знала, – опровергает она меня, меняя режимы сияния пультом, – он таким всегда был. Ты успела забыть: воздушный шар, яхта, песни, путешествия, которые он дарил тебе?!
Разложив льняные салфетки, серебряные приборы, бокалы, мы с Ритчелл зажигаем свечи в канделябрах и ставим декоративные, обкладывая ими весь стол, вводим в работу камин, воссоздающий имитацию живого огня.
Джексон отдал всем распоряжения в машине: они с Питером покупают продукты, мы с Ритчелл готовим, я к этому еще и ответственная за расстановку приборов на столе, Питер, как выразился Джексон, «клоун и комик» отвечает за программу нашего вечера, обязуясь настроить фильм и музыку на старинном проигрывателе с круглыми пластинками – патефоне. На вопрос брата: «А чего будешь делать ты? Всем расписал обязанности, а себе?», Джексон ответил: «Как же! Я выполняю главную обязанность владельца дома – предоставить помещение». Командование, которое Джексон проявляет на работе, сказывается и на его внерабочей жизни. В нем есть жилка, способная заставить организовать команду, создав из нее отдельный организм.
Ни один день я пробивала баррикаду, чтобы отыскать в нем того нежного и заботливого мужчину, которого я полюбила много-много лет назад. И мне удалось пробиться сквозь нее, найти прежнего Джексона, выстроившего по периметру своего сердца крепкую стену яко бы нового человека. Под этой непринужденной естественной оболочкой, совершаемой любое действие небыстрыми движениями, кроется непреодолимая мощь, титановая сила воли и решительность добиваться всего до конца. Ни одна из прочитанных мною статей о нем, – о том, какой он жестокий, гордый, упрямый, с мощной харизмой и как он решительно завоевывал сердце каждой светской дамы, попадавшей и намеренно, и ненамеренно в сеть его обаяния, но он не давал доступа никому к его ледяной душе – не раскрывала всю правду. Я не пропустила за все годы ни одной хроники о нем, но журналисты и корреспонденты явно мерили его своими мерками. Иногда я позволяла себе поверить в то, какими качествами его олицетворяли – малодушие, грубость, непроницаемое хладнокровие, эгоизм, но на смену веры приходило сомнение.
Человек меняется на протяжении всей своей жизни, расставляет то одни, то другие приоритеты, отбирает набор принципов, которые больше всего подходят ему, но непримечательная на первый взгляд деталь, с которой он вышел на этот свет, остается с ним до конца, как бы и чем бы он не пытался ее загладить – скрыть широкую улыбку, тайно сделать доброе дело, позволить себе то, что не позволять при присутствии других… У Джексона такой особенностью является щедрость, при чем не та, которая появляется, когда им овладело сочувствие или жалость, она живет в его душе постоянно. Он делает что-то не считаясь, сколько бы ему это ни стоило не только материальных ресурсов, но и физических. Если он делает что-то приятное, покупает, дарит, то это основывается на качестве. И когда я раскопала толщу его стены передо мной вновь расцвел этот элемент его натуры, и я вынесла убеждение, что полюбила его сильнее.