Страница 83 из 93
— Верно, — говорю, — Настасья Евтихиевна. Времечко было такое — ложись спать и лучшего не приснится. Взять хоть наш завод. Одну деталь… не скажу вам какая, это секрет, — так ее заграницы выпускают вручную, а мой товарищ, такой же, как я, рабочий, придумал машиной. Понимаете, во сколько поднял процент? Ему за это лауреата дали и двести тысяч деньгами.
Она о себе, я о себе. Раскраснелась моя хозяйка, спрашивает из-за самовара:
— Вы, извиняюсь, в каком возрасте?
— Старый пенек, о годах не спрашивают.
— Ну, где же вы старые? Еще мужчина годный и можете произвести впечатление на какую особу.
Сама хи-хи-хи да ха-ха-ха.
— Работаете где, — сам задаю вопрос, — или служащая?
— Домашняя хозяйка. Доктор воспретил идти на завод: грызь. Мешок с капустой подымала и надорвалась.
Заборную карточку Настасья Евтихиевна получала иждивенческую, но завсегда могла угостить тарелочкой супа, а то и картошкой в мундире. Она держала немалый огородик, двух коз и не раз на это наводила разговор: «Если, дескать, мой овощ да молочные излишки обернуть на базар, то можно весь шкаф новыми польтами завесить. Да я редко выхожу в торговые ряды».
И намекала, что, мол, еще сберкнижка имеется.
Да мне, скажу вам откровенно, было не до ее добра. Время настало такое: на дворе мороз, а на мне редко пот высыхает. Восстанавливали родной наш «Калибр», какой я вот этими руками в первой пятилетке строил. Скажу от своего имени: рабочий класс всего завода прямо героем себя показал. Ведь подумать надо: за тысячи километров притащили станки, сберегли в дороге, сгрузили в театре и налаживали теперь производство на полный ход. Что скрывать? Заставил нас фашист из родной Москвы податься. И разве можно было спустить ему это без ответа? Освобождения ждал не только родной край — соседние страны. И каждый из нас старался поскорее наладить выпуск «гостинцев» врагу на голову. Хвастаться перед вами не хочу, однако не скрою: иной раз приходилось по восемнадцати — двадцати часов в сутки работать и спать тут же в цехе, на ящиках. Одним себя баловал: в баню ходил.
Завод рос, как в сказке.
Когда бы я ни возвращался из ночной смены, хозяйка все на санки «излишки» укладывает: мешки с картошкой, кадки с огурцами солеными, шинкованной капустой. Эге, думаю, однако ты не так уж «редко» на базар заладила и за грыжу не боишься: вон какими тяжестями ворочаешь! По вечерам в квартире все прибрано, Настасья Евтихиевна в парадном виде, и птичка в клетке молчком прыгает.
Она как-то — это в феврале уж было — спрашивает:
— Или никак весточки не дождетесь?
— Точно, — отвечаю. — Все в моей жизни «на попа» стало. Сын был под Ворошиловградом в зенитчиках — теперь немец там: так что и не знаю, на каком он свете числится. И со старухой беда: все заводские эшелоны из Чирчика вернулись, ее одной нету. Кто говорит, что мою Ненилу сыпняк схватил, да так она в больнице и сгинула. Кто ж доказывает, что по дороге их фашист перехватил авиацией. Прямо напасти какие-то.
Настасья Евтихиевна подложила угля в чугунную печурку, с плечика шаль пуховую скинула: то все куталась, будто зябла:
— Такое уж время, Василий Зотыч: война не родит, а гробит. Вот я жила на всю комнату, а теперь сократилась в кубатуре: каково-то мне, одинокой даме? Ну, да вы шибко не убивайтесь: мужчина вы еще не такой поношенный, цену имеете, можете обзавестись и новой семьей.
И ножкой покачивает.
— Мне, — говорю, — не до шуток.
— Какие шутки? — смеется. — Советская власть давно старость отменила, за войну ж и деды-пенсионеры кавалерами держаться стали. Так что, Василий Зотыч, подтянуться надо. Взяли б когда в кино прошлись, меня в компанию пригласили.
«Куда это она гнет?» — думаю. Однако молодецки разгладил бороду, отвечаю ей в тон:
— С вами прогуляться, Настасья Евтихиевна, — другое дело. Дайте только от работы разгрузиться.
Самого же ко сну так и клонит. Не дождался чаю, прилег на диванчике, да в одежде и заснул. А утром захватил подушку и опять на завод. В «театре» было студёно, везде намерз снег, из дверей, окон тянули сквозняки, дыхнешь — пар, как из чайника. В табельной попался мне мастер Влагинин — он когда-то начальником эшелона был, — смеется:
— Ты чего это, Зотыч, с подушкой? Иль работать по новому методу?
— Зарок дал, — отвечаю спокойно. — Не уйду из цеха, пока шлифовальный свой не установлю. Может, неделю тут жить придется.
И сдержал слово. Помню последний день. Разобрали наконец паркетный пол, уложили деревянную крестовину, начали болтами станину притягивать. А мороз — ключи к ладоням прилипают. Когда шибко озябну, отойду за колонну в за́тишек, погреюсь цигаркой — и снова. Ночью залили основание цементом.
— С тебя причитается, — сказал Влагинин и щелкнул себя пальцем по шее. — Скоро запустишь всем гитлерам в пику, стране на оборону.
А я все хочу проверить шкив, посмотреть, как станок работает, не заедает ли где.
— Да не труси его, Зотыч, — уже взмолился Влагинин. — Дай хоть цементу схватиться. Дня через два подведут монтеры кабель, вот тогда и пустишь. И не топчись тут вообще. Ступай на квартиру, отдохни. Приказываю, как непосредственный твой мастер. А то с этим шлифовальным… как с дитем ты.
— А может, — бурчу, — у меня кроме станка не осталось никого.
Забрал свою подушку, стал прощаться с товарищами:
— Насчет магарыча не беспокойтесь. За мной не пропадет. Как будут давать стахановцам, прошу в компанию. Водка моя, закуска ваша, веселье пополам.
Вышел во двор: что такое? Весной запахло. Снег у стены подтаял, зяблик поет. И такое настроение меня охватило, будто в самом деле помолодел.
На квартире хозяйки опять не было. Вернулась в сумерки румяная, баранью ногу с базара привезла.
— Как у вас нынче вечер? — спрашиваю.
— А что такое?
— Завод два билета мне выделил: в Эн приехал наш Московский театр сатиры и дает концерт. Не желаете ль пройтись со мной заместо супруги?
Настасья Евтихиевна сразу:
— Ах, это занимательно.
Стала собираться и уж чего только на себя не натянула: и платье жоржет, и сережки с уральским хрусталем, и ремешок лаковый. Только вышло все зря, потому что в театре не топили и публика сидела в шубах и калошах.
Дали антракт. Собрался было я перекурить махорочки, — Настасья Евтихиевна меня под руку:
— Что это вы за бирюк необразованный? А еще столичный москвич. Не знаете, что обязаны развлекать даму? Ведите меня по зале.
Я:
— Да что вы, своего областного театра не видали?
Ей краска аж в нос ударила: так заело.
— Никак, Василий Зотыч, я не возьму в толк вашего характера. То вы авансы даете, а когда я высказываю согласие, опять начинаете чего-то из себя строить.
Гляжу на нее и ушам не верю. А Настасья Евтихиевна пододвинулась и этак с улыбочкой:
— Ладно, уж так и быть, не стану вас манежить… хоть и следовало бы. Скажу открыто: согласна. Не прогадал ты, Вася, небось разглядел, под кого клинья подбиваешь: отдельная комната, две козы, огород, разные польта в шкафе, сундук, полный комбинаций, половики новые, заморская птица в клетке. Что касается моей личной фигуры, хи-хи-хи… Покойник Петичка говорил, что с меня бы манекен делать надо.
— Во-первых, я вам не покойник, — говорю в сердцах. — Во-вторых, в театр позвал потому, что сами к тому подбили. Закон же переступать не намерен: пока от самой жены не получил извещение о кончине, второй заводить не стану. Да и вообще возраст не тот, у самого сын жених. Так что прошу к моим словам фальшивый смысл не приставлять.
Повернулся — и в курилку. Только гляжу, в зале, где раньше буфет находился, лотерея торгует. За билетик двадцать рублей. Тут же висят для приманки полудошки, костюмы. Народ, конечно, накинулся, каждому лестно получить без ордера, да еще за такую зряшную цену, ну и проигрывают. За время, пока я приглядывался, только двое изловчились: одному достался карандаш, другому деревянный пароходик. Я обыкновенно такими делами не занимаюсь, а тут вдруг и думаю: дай-ка испытаю свою судьбу? Деньги все равно не на ветер: сбор в пользу инвалидов Отечественной войны. Отдал я лотерейной барышне два червонца, говорю: