Страница 70 из 77
Я кивнула и взяла со стола дощечку. Гавейн кивнул. Он только начал рассказывать о планах Артура, как проснулся лекарь. Он встал, подошел, пощупал пульс воина и покачал головой. Гавейн вежливо попросил его уйти.
— Понимаю. Вы — лекарь. Но я должен рассказать о тайных планах милорда Артура. Вам не стоит это слушать.
— Очень хорошо, — сказал лекарь. — В моих услугах вы больше не нуждаетесь. Но я не только лекарь, я еще и монах, человек Божий. Вам стоило бы исповедаться в грехах и принять причастие.
— Позже, если будет время, — сказал Гавейн.
Монах недовольно посмотрел на нас всех.
— Перед Богом лучше предстать свободным от грехов. А вы всё о мирских заботах и тайной политике…
— Я не рискну отправляться к Богу, оставив здесь невыполненные обязательства. Вот такой я эгоист… — Гавейн усмехнулся. — Прошу вас, идите. Вас позовут, если у меня еще останутся силы.
Монах фыркнул и вышел, а Гавейн продолжил диктовать слова Артура, четко, твердо, старательно воспроизводя детали. Но вскоре остановился и закрыл глаза. Казалось, он почти не дышит, и я подумала, что вот сейчас… и почувствовала, как сердце подступает к горлу. Но рыцарь снова открыл глаза и посмотрел на меня.
— Вот и все, — сказал он. — Это последнее, что я сделал на службе моему господину. Передайте ему… передайте мои приветствия и мою благодарность, и скажите, что я никогда не жалел о том, что выбрал своего лорда. Жаль только, что не служил ему лучше. Так. Моя госпожа, я... хочу продиктовать письмо. Поможете?
— Ну, конечно! Говори. У меня есть пергамент.
Он смотрел, как я точила перо, набирала чернил, положив пергамент на стол. Гавейн закрыл глаза и начал диктовать ровным, ясным голосом.
«Гавейн ап Лот приветствует Бедивера, сына Брендана, — голос его вдруг приобрел звучность, которой до сих пор я не слышала. Кончик пера застрял в старом пергаменте и сломался. Гавейн открыл глаза на звук, я взяла другое перо и с отчаянием посмотрела на него.
— Бедиверу? Ты хочешь писать Бедиверу?
— Вы согласились. Пишите. Я не могу. Миледи, умоляю, времени мало. Это мой огромный долг. Я должен его заплатить.
Я поспешно заточила перо.
— Говори. Я пишу. Только... помни, я любила его, а он любил тебя, он был твоим другом.
— Помню. — Гавейн опять закрыл глаза. — Я хотел… забыл, что хотел. Мне снилось, что я разговариваю с Бедивером. Должно быть, это уже после того, как я упал с коня. Да, так вот. Привет. Я умираю, брат. Я хотел написать, потому что… нет, подождите, не записывайте. А, вот. Потому что очень хотел твоей смерти. А теперь не хочу. Я стремился к справедливости, но стремился так сильно, что это было несправедливо. Это я виновен в бедах нашего господина, в том, что нам не удалось достичь того, к чему мы стремились. Ты сказал… нет, он не мог этого сказать. Это мне привиделось: «Если бы в мире была справедливость, которой я добивался, в живых никого не осталось бы. Как можно по справедливости наказать человека за преступление, которого он не замышлял? Ты был прав, когда говорил, что только милосердие справедливо. Я... я прощаю тебе смерть моего сына. Прости мне то, что я хотел мстить. Я... — Гавейн резко замолчал. Он смотрел за мое плечо, и я невольно обернулась. Там никого не было. Глаза рыцаря вдруг загорелись нездешней радостью, он широко улыбнулся. — Ты? Ты здесь? — спросил он.
Я снова посмотрела назад. Там по-прежнему никого не было. Я в испуге схватила его за руку. Рис говорил, что Гавейн бредил по дороге, разговаривал с людьми, которых там не было; кажется, теперь происходило то же самое.
— Гавейн! С кем ты говоришь?
Он озадаченно посмотрел на меня.
— Разве вы не видите? Или… А-а, тогда это конец. Не надо письма. Оставьте только, что я молю Бога о милосердии для нас всех. Рис… — Слуга пал на колени и, взяв другую руку господина, приложил ее к своему лбу. — Рис, братец, прощай. Прощайте, миледи, и, если получится, передайте моему брату, что я его люблю. Да, я иду, — сказал он кому-то, но явно не нам, улыбаясь при этом ясной детской улыбкой. Я продолжала держать его за руку и почувствовала, как напряглись мускулы. Поняла, что он пытается сесть, обняла его и прижала к себе. Услышала, как бьется сердце. Редко, очень редко. Удар. Пауза. Еще удар. Опять пауза. Я ждала следующего удара, но его все не было.
Тишина. Я вглядывалась в его лицо, ища признаки жизни. Нет. Глаза погасли. Из них ушел тот прекрасный блеск, который наполнил их незадолго до того. Но лицо оставалось тем же, лицом моего друга, и в то же время лицом незнакомого человека.
Рис перекрестился. Он тихо плакал. «Господи, помилуй», — сказал он по-британски, затем снова перекрестился и добавил на латыни: «Grant him eternal rest». [Даруй ему вечный покой — лат.]
— И да будет с ним Свет непрестанный, — не задумываясь, добавила я. А сама подумала, что Свет в этом мире либо уже умер, либо умирает, и мое собственное сердце уже погрузилось в непроглядную тьму.
Мы набросила на лицо Гавейна одеяло. Я потушила последний горевший факел. Уже наступил день, и в комнату проникали солнечные лучи. В соседней комнате возле очага сидели несколько человек и завтракали хлебом, сыром и подогретым элем.
— Умер, — сказала я, ни к кому конкретно не обращаясь.
Монах кивнул, затолкал в рот последний кусок хлеба и вытер пальцы о рясу. Он уже собрался что-то сказать, когда в комнату влетела женщина и закричала: «Рис!»
«Эйвлин!» Рис оттолкнул меня и бросился к жене. Они обнялись так крепко, что оторвать их друг от друга не смогла бы никакая сила. Только посмотрев на них, я поняла, как, должно быть, каждый из них боялся за другого, а следом пришла мысль о том, что я сама с небывалой силой тоскую по Артуру.
— Ох, Рис, — вымолвила Эйвлин, когда я уже отошла от двери. — Рис, твой господин… лорд Гавейн, он мертв?
Рис кивнул, попытался заговорить и не смог.
— Да, — ответила я за него. — Позаботься о муже, Эйвлин. А вы, — обратилась я к сидевшим у огня, — сообщите лорду Сандде, пусть распорядится о погребении. Передайте лорду, что у меня для него есть сообщение, и что я скоро присоединюсь к нему. — Один из мужчин кивнул и вышел вместе со мной на улицу.
Землю покрывал снег. Небо затянули тяжелые облака. Пока посыльный поднимался на холм, я прислонилась к стене дома и дышала изо всех сил, прижимая к груди письмо и таблички. Сердце болело так, словно хотело разорваться. Но я не смогла заплакать. Вместо этого я собралась с силами и потащилась к дому, надеясь умыться и переодеться к приходу Сандде. Еще многое нужно было сделать.
Все утро я писала письма всем, кого могла вспомнить, кто мог бы предоставить провизию и зерно в кредит — список имен получился короткий, но и он потребовал известного напряжения. Днем я писала Артуру и опять, в основном, о припасах и фураже. Только когда я покончила с этим, я поняла, что забыла сказать, что Гавейн мертв. Прошло всего несколько часов, тело рыцаря ждало погребения, а мне казалось, что это случилось давным-давно. «Ты устала, — сказала я себе, — надо успокоиться, не время сейчас раскисать». Взяла перо, но увидела, что места на пергаменте уже нет. Перевернула лист, нашла местечко над надписью, и дописала самым мелким почерком: «Я сбежала до того, как Мордред смог причинить мне вред. Я хочу увидеть тебя снова. Моя душа, моя самая дорогая жизнь, прикажи мне явиться к тебе с Сандде и его армией. В любом случае, молюсь, чтобы Бог нас защитил».
Место на листе решительно кончилось. Мелкие буквы теснились друг к другу, и казалось невероятным, что они могут передать хотя бы сотую долю моих чувств. Я сложила письмо, запечатала и отдала посыльному. Посидела, гадая, когда письмо дойдет до Артура и о том, что будет, когда мы увидимся снова. Тогда я сожалела, и много раз сожалела потом, что не потребовала еще один лист пергамента и не заполнила его словами. Но, возможно, самое важное я уже сказала, а все остальное подождет.
В тот вечер мы похоронили Гавейна на землях монастыря Инис Витрин. Толпа скорбящих двинулась к могиле, Рис держал коня рыцаря, а рядом с пустым седлом блестела украшенная драгоценными камнями рукоять меча. Конь громко заржал, когда вынесли тело. Он узнал хозяина, но никак не желал успокоиться. Монахи молились и пели, тело опустили в землю, могилу забросали, и в этот момент Рис снял уздечку с головы коня. Цинкалед рванулся к могиле и заплясал на ней, раздувая ноздри, а потом запрокинул голову и заржал. Монахи крестились и перешептывались.