Страница 53 из 70
— А чем плох Деганнви? — поинтересовался я. — По-моему, это просто небольшая крепость в Гвинеде, к северо-востоку от древнего порта и старой королевской крепости Каэр Сегейн…
— Мэлгун прячется там большую часть года, — отвечал Агравейн. — А с ним еще половина британских ненавистников Артура. Помнишь Докмэйла из Гвинеда?
— Конечно. Он покончил с собой, но Артуру не сдался.
— Ну, Мэлгун не стал бы убивать себя. Скорее, он притворился бы сдавшимся, а потом выждал бы момент и ударил со спины. Он на год моложе меня и уже слывет одним из самых хитрых людей Британии. Говорят, когда он окончательно войдет в возраст, то станет ровней даже лису Вортипору из Диведа. Он слишком хитер, чтобы напасть на Артура в открытую, и он заплатит положенное, но поездка приятной точно не будет. А Гвинед, особенно в горах Арфон, кишит бандитами и разъездами Мелгуна. Там ненавидят всех, кто имеет хоть какое-то отношение к Верховному Королю. Артур уже год как собирался послать отряд, но Мэлгун каждый раз обещает прислать дань сам, и каждый раз обманывает. Или уверяет, что послал, а бандиты все забрали. Но отряд хотел повести Бедивер, а теперь… С Кеем тебе придется трудновато, да и отряд он набирает сам. — Агравейн уже давно в такт своим словам постукивал кулаком по своей раскрытой ладони. — Может, действительно, тебе стоит поискать другого лорда, а Гвальхмаи? — он покусал усы, а затем добавил: — Ну, чтобы как-то проявить себя, а потом уже возвращаться к Артуру?
— Если я не могу здесь показать, чего стою, как я могу сделать это где-нибудь еще?
— Но ты же понимаешь, Кей будет приставать к тебе, чтобы ты либо сразился с ним, либо вообще ушел. Помнишь ведь, что напугать тебя не трудно…
— Я постараюсь не давать ему повода, если это вообще возможно, но чести не уроню. Агравейн, я не откажусь от надежды сражаться за Артура. «И пусть Свет защитит меня, — подумал я, — но Агравейна лучше не беспокоить».
В конюшню поспешно вошел Бедивер, огляделся и подошел к Агравейну.
— Мне, право, очень жаль, — сказал он мне. — Я опять говорил с Артуром. Не могу его переубедить. Теперь он вбил себе в голову, что ты наложил какое-то заклинание на этого коня. Он разозлился. А твои возражения разозлили его еще сильнее. — Он с восхищением посмотрел на Цинкаледа и продолжил: — А теперь он и вовсе что-то задумал, но не говорит — что. — Бедивер замолчал. Видно было, что он в нерешительности. — Гвальхмаи, поклянись мне, что ты действительно отказался от колдовства.
— Бедивер! — с упреком воскликнул Агравейн.
— Клянусь Светом и землей под ногами. — Мы посмотрели друг другу в глаза. Бедивер вздохнул.
— Прости мне мои сомнения, — сказал он. — Понимаешь, Артур — мой друг… и мой господин. Он — умный король и редко ошибается в людях. Видно, есть у него какая-то причина не доверять тебе, и причина эта в нем самом. Но говорить он об этом не хочет. Даже со мной.
Я кивнул, но при этом подумал, что причина все же может заключаться во мне. Какая-то связь с леди Моргаузой остается. Как будто ее тень все еще лежит на мне, причем лежит так глубоко, что от нее непросто избавиться. А Бедивер между тем продолжал говорить.
— Может, и правда, тебе лучше уйти и поискать другого господина. Но не Мэлгуна, это точно. Что бы там Артур не думал, я уверен, что Уриен из Регеда примет тебя. Он не бог весть какой король, но зато прекрасный благородный воин. Он женат на твоей тетке и наверняка примет тебя хорошо. Сын пошел не в него, толку от него в бою никакого. Так что у тебя есть все шансы выдвинуться в Регеде.
— А что, Гвальхмаи, — кивнул Агравейн, — вполне здравая мысль! — Ты там быстро выбьешься в первые ряды, а потом через годик-другой вернешься.
— Я остаюсь, — устало ответил я. Уговоры меня изрядно утомили.
Бедивер хотел еще что-то сказать, но махнул рукой. Ему, конечно, не нравилось, что я разозлил Артура. И хотя он чувствовал, что я говорю правду, решения своего друга он тоже вынужден был отстаивать. Теперь он видел мою решимость и больше не собирался меня убеждать. Некоторое время мы посидели в молчании, каждый думал о своем. Цинкалед доел овес и опять потянулся к моим волосам, требуя внимания. Я обнял его за шею.
— Слушай, может, отправишь своего Liath Macha на пастбище? — предложил Бедивер. — Или погоняй его по корту. Сегодня замечательный день.
— Он белый, а не серый, ты же видишь, — вздохнул я.
Бедивер удивленно посмотрел на меня.
— Liath Macha, — сказал я, понимая, что он не знает ирландского, — означает Серый из Махи. У Кухулина были две лошади — серая и черная, обе из страны сидхе, хотя Liath Macha был лучшим.
— В самом деле? — растерянно спросил Бедивер. — А при чем тут Кухулин вообще?
Пришел черед мне удивляться.
— Я всего лишь бретонец, — произнес Бедивер. В глазах его плясали те же чертенята, что и вчера. — Я мало знаком с вашим Кухулином. Да что там! Я даже имя его услышал только от твоего брата. А Талиесин, наверное, знает все героические баллады на свете, и уж ирландские знает точно. Правда, Агравейн уверяет, что некоторые из них он неправильно поет. Ты тоже так считаешь?
— Да как же он может считать иначе? — опередив меня, ответил Агравейн. — Он же сам бард не из последних. — Он потыкал в меня пальцем. — А у Талиесина иногда не те интонации. — Глаза брата разгорелись. — Представляешь, — обернулся он ко мне, — тут никто не умеет правильно петь настоящие ирландские баллады. Да вот сейчас… — оба мои собеседника засуетились и принялись искать арфу, а когда нашли, потребовали у меня спеть о Кухулине. В общем-то, я тоже рад был поменять тему разговора, и с удовольствием спел им о лошадях Кухулина. К тому времени, как песня закончилась, аудитория моих слушателей выросла. Помимо Агравейна, Бедивера и Руауна (кстати, тоже владевшего арфой) меня слушали конюхи и несколько других слуг и воинов. Когда арфа смолкла, все бурно зааплодировали.
— Ты отлично поешь, — воскликнул Бедивер; его глаза сияли.
— Даже лучше, чем в последний раз, когда я тебя слушал, — Агравейн хлопнул меня по плечу. — Слушай, а спой про то, как умер Кухулин.
Я задумался. Песня сложная… Однако я быстро вспомнил мелодию, и в конюшне зазвучали слова древней баллады.
Я дошел до того места, когда врагам Кухулина удалось вызвать его на бой, и тут чуть не пустил петуха. Я заметил, что в конюшню зашел Талиесин. Он стоял, прислонившись к притолоке, и слушал. Заметив мое смятение, он кивнул, чтобы я продолжал, но я остановился и с почтением протянул арфу ему.
Бард не стал отказываться. Он просто взял арфу и продолжил балладу с того места, на котором я остановился. Я узнал старые бардовские приемы пения. Вот уж не думал, что когда-нибудь услышу их в Британии! Конечно, играл он лучше. Но главное было не в этом. У Талиесина каждое слово словно приобретало дополнительный смысл. Он быстро зачаровал слушателей сложной мелодией, заставив с нетерпением ждать каждого нового слова. Талиесин не смотрел на арфу, не смотрел на людей. Взгляд его был устремлен куда-то вдаль. Струны удивительно передавали гром сражающихся армий, вопли ярости и боли, но как только дело касалось Кухулина, арфа начинала петь чисто и печально. Звуки боя словно отодвигались, пока в конце, когда герой не отдал копье заклинателю, песня словно забыла о сражении, полностью сосредоточившись на Кухулине. Последние аккорды вместо того, чтобы оказаться печальными и траурными, прозвучали торжествующе и гордо. В воздухе долго висела последняя высокая нота, оттенившая смерть героя, а потом на поле битвы слетелись вороны. Песня закончилась, и наступила полная тишина.
Я закрыл лицо руками. Я плакал, как и все слушатели.
— Господин, — прошептал я Талиесину, — благодарю тебя!
Из глаз Талиесина ушло нездешнее выражение. Он посмотрел на арфу в руках и словно бы слегка удивился.
— За что же меня благодарить? — ответил он. — Я всего лишь закончил за тебя балладу. — Неожиданно он рассмеялся. — А вот тебе — моя благодарность. Ты дважды за сегодня заставил меня задуматься. А песня… Я только спел ее, как положено барду. Да ты и сам неплохо поешь.