Страница 40 из 68
Вершинин . Однако, какой ветер!
Маша . Да. Надоела зима. Я уже и забыла, какое лето.
Ирина . Выйдет пасьянс, я вижу. Будем в Москве.
Федотик . Нет, не выйдет. Видите, осьмерка легла на двойку пик. (Смеется.) Значит, вы не будете в Москве.
Чебутыкин (читает газету) . Цицикар. Здесь свирепствует оспа.
Анфиса (подходя к Маше) . Маша, чай кушать, матушка. (Вершинину.) Пожалуйте, ваше высокоблагородие… простите, батюшка, забыла имя, отчество…
Маша . Принеси сюда, няня. Туда не пойду.
Ирина . Няня!
Анфиса . Иду-у!
Наташа (Соленому) . Грудные дети прекрасно понимают. "Здравствуй, говорю, Бобик. Здравствуй, милый! " Он взглянул на меня как-то особенно. Вы думаете, во мне говорит только мать, но нет, нет, уверяю вас! Это необыкновенный ребенок.
Соленый . Если бы этот ребенок был мой, то я изжарил бы его на сковородке и съел бы. (Идет со стаканом в гостиную и садится в угол.)
Наташа (закрыв лицо руками) . Грубый, невоспитанный человек!
Маша . Счастлив тот, кто не замечает, лето теперь или зима. Мне кажется, если бы я была в Москве, то относилась бы равнодушно к погоде…
Вершинин . На днях я читал дневник одного французского министра, писанный в тюрьме. Министр был осужден за Панаму. С каким упоением, восторгом упоминает он о птицах, которых видит в тюремном окне и которых не замечал раньше, когда был министром. Теперь, конечно, когда он выпущен на свободу, он уже по-прежнему не замечает птиц. Так же и вы не будете замечать Москвы, когда будете жить в ней. Счастья у нас нет и не бывает, мы только желаем его.
Тузенбах (берет со стола коробку) . Где же конфекты?
Ирина . Соленый съел.
Тузенбах . Все?
Анфиса (подавая чай) . Вам письмо, батюшка.
Вершинин . Мне? (Берет письмо.) От дочери. (Читает.) Да, конечно… Я, извините, Мария Сергеевна, уйду потихоньку. Чаю не буду пить. (Встает взволнованный.) Вечно эти истории…
Маша . Что такое? Не секрет?
Вершинин (тихо) . Жена опять отравилась. Надо идти. Я пройду незаметно. Ужасно неприятно все это. (Целует Маше руку.) Милая моя, славная, хорошая женщина… Я здесь пройду потихоньку… (Уходит.)
Анфиса . Куда же он? А я чай подала… Экой какой.
Маша (рассердившись) . Отстань! Пристаешь тут, покоя от тебя нет… (Идет с чашкой к столу.) Надоела ты мне, старая!
Анфиса . Что ж ты обижаешься? Милая!
Голос Андрея . Анфиса!
Анфиса (дразнит) . Анфиса! Сидит там… (Уходит.)
Маша (в зале у стола, сердито) . Дайте же мне сесть! (Мешает на столе карты.) Расселись тут с картами. Пейте чай!
Ирина . Ты, Машка, злая.
Маша . Раз я злая, не говорите со мной. Не трогайте меня!
Чебутыкин (смеясь) . Не трогайте ее, не трогайте…
Маша . Вам шестьдесят лет, а вы, как мальчишка, всегда городите черт знает что.
Наташа (вздыхает) . Милая Маша, к чему употреблять в разговоре такие выражения? При твоей прекрасной наружности в приличном светском обществе ты, я тебе прямо скажу, была бы просто очаровательна, если бы не эти твои слова. Je vous prie, pardo
Тузенбах (сдерживая смех) . Дайте мне… дайте мне… Там, кажется, коньяк…
Наташа . Il parait, que mon Бобик deja ne dort pas,8 проснулся. Он у меня сегодня нездоров. Я пойду к нему, простите… (Уходит.)
Ирина . А куда ушел Александр Игнатьич?
Маша . Домой. У него опять с женой что-то необычайное.
Тузенбах (идет к Соленому, в руках графинчик с коньяком) . Все вы сидите один, о чем-то думаете — и не поймешь, о чем. Ну, давайте мириться. Давайте выпьем коньяку.
Пьют.
Сегодня мне придется играть на пианино всю ночь, вероятно, играть всякий вздор… Куда ни шло!
Соленый . Почему мириться? Я с вами не ссорился.
Тузенбах . Всегда вы возбуждаете такое чувство, как будто между нами что-то произошло. У вас характер странный, надо сознаться.
Соленый (декларируя) . Я странен, не странен кто ж! Не сердись, Алеко!
Тузенбах . И при чем тут Алеко…
Пауза.
Соленый . Когда я вдвоем с кем-нибудь, то ничего, я как все, но в обществе я уныл, застенчив и… говорю всякий вздор. Но все-таки я честнее и благороднее очень, очень многих. И могу это доказать.
Тузенбах . Я часто сержусь на вас, вы постоянно придираетесь ко мне, когда мы бываем в обществе, но все же вы мне симпатичны почему-то. Куда ни шло, напьюсь сегодня. Выпьем!
Соленый . Выпьем.
Пьют.
Я против вас, барон, никогда ничего не имел. Но у меня характер Лермонтова. (Тихо.) Я даже немножко похож на Лермонтова… как говорят… (Достает из кармана флакон с духами и льет на руки.)
Тузенбах . Подаю в отставку. Баста! Пять лет все раздумывал и, наконец, решил. Буду работать.
Соленый (декларируя) . Не сердись, Алеко… Забудь, забудь мечтания свои…
Пока они говорят, Андрей входит с книгой тихо и садится у свечи.
Тузенбах . Буду работать.
Чебутыкин (идя в гостиную с Ириной) . И угощение было тоже настоящее кавказское: суп с луком, а на жаркое — чехартма, мясное.
Соленый . Черемша вовсе не мясо, а растение вроде нашего лука.
Чебутыкин . Нет-с, ангел мой. Чехартма не лук, а жаркое из баранины.
Соленый . А я вам говорю, черемша — лук.
Чебутыкин . А я вам говорю, чехартма — баранина.
Соленый . А я вам говорю, черемша — лук.
Чебутыкин . Что же я буду с вами спорить! Вы никогда не были на Кавказе и не ели чехартмы.
Соленый . Не ел, потому что терпеть не могу. От черемши такой же запах, как от чеснока.
Андрей (умоляюще) . Довольно, господа! Прошу вас!
Тузенбах . Когда придут ряженые?
Ирина . Обещали к девяти; значит, сейчас.
Тузенбах (обнимает Андрея) . Ах вы сени, мои сени, сени новые мои…
Андрей (пляшет и поет) . Сени новые, кленовые…
7
Прошу извинить меня, Мари, но у вас несколько грубые манеры (франц.).
8
Кажется, мой Бобик уже не спит (франц.).