Страница 21 из 68
Серебряков . Пусть идут спать, но и ты уходи. Благодарю. Умоляю тебя. Во имя нашей прежней дружбы, не протестуй. После поговорим.
Войницкии (с усмешкой) . Прежней нашей дружбы… Прежней…
Соня . Замолчи, дядя Ваня.
Серебряков (жене) . Дорогая моя, не оставляй меня с ним! Он меня заговорит.
Войницкий . Это становится смешно.
Входит Марина со свечой.
Соня . Ты бы ложилась, нянечка. Уже поздно.
Марина . Самовар со стола не убран. Не очень-то ляжешь.
Серебряков . Все не спят, изнемогают, один только я блаженствую.
Марина (подходит к Серебрякову, нежно) . Что, батюшка? Больно? У меня у самой ноги гудут, так и гудут. (Поправляет плед.) Это у вас давняя болезнь. Вера Петровна, покойница, Сонечкина мать, бывало, ночи не спит, убивается… Очень уж она вас любила…
Пауза.
Старые, что малые, хочется, чтобы пожалел кто, а старых-то никому не жалко. (Целует Серебрякова в плечо) . Пойдем, батюшка, в постель… Пойдем, светик… Я тебя липовым чаем напою, ножки твои согрею… Богу за тебя помолюсь…
Серебряков (растроганный) . Пойдем, Марина.
Марина . У самой-то у меня ноги так и гудут, так и гудут! (Ведет его вместе с Соней.) Вера Петровна, бывало, все убивается, все плачет… Ты, Сонюшка, тогда была еще мала, глупа… Иди, иди, батюшка…
Серебряков, Соня и Марина уходят.
Елена Андреевна . Я замучилась с ним. Едва на ногах стою.
Войницкий . Вы с ним, а я с самим собою. Вот уже третью ночь не сплю.
Елена Андреевна . Неблагополучно в этом доме. Ваша мать ненавидит все, кроме своих брошюр и профессора; профессор раздражен, мне не верит, вас боится; Соня злится на отца, злится на меня и не говорит со мною вот уже две недели; вы ненавидите мужа и открыто презираете свою мать; я раздражена и сегодня раз двадцать принималась плакать… Неблагополучно в этом доме.
Войницкий . Оставим философию!
Елена Андреевна . Вы, Иван Петрович, образованны и умны, и, кажется, должны бы понимать, что мир погибает не от разбойников, не от пожаров, а от ненависти, вражды, от всех этих мелких дрязг… Ваше бы дело не ворчать, а мирить всех.
Войницкий . Сначала помирите меня с самим собою! Дорогая моя… (Припадает к ее руке.)
Елена Андреевна . Оставьте! (Отнимает руку.) Уходите!
Войницкий . Сейчас пройдет дождь, и все в природе освежится и легко вздохнет. Одного только меня не освежит гроза. Днем и ночью, точно домовой, душит меня мысль, что жизнь моя потеряна безвозвратно. Прошлого нет, оно глупо израсходовано на пустяки, а настоящее ужасно по своей нелепости. Вот вам моя жизнь и моя любовь: куда мне их девать, что мне с ними делать? Чувство мое гибнет даром, как луч солнца, попавший в яму, и сам я гибну.
Елена Андреевна . Когда вы мне говорите о своей любви, я как-то тупею и не знаю, что говорить. Простите, я ничего не могу сказать вам. (Хочет идти.) Спокойной ночи.
Войницкий (загораживая ей дорогу) . И если бы вы знали, как я страдаю от мысли, что рядом со мною в этом же доме гибнет другая жизнь — ваша! Чего вы ждете? Какая проклятая философия мешает вам? Поймите же, поймите…
Елена Андреевна (пристально смотрит на него) . Иван Петрович, вы пьяны!
Войницкий . Может быть, может быть…
Елена Андреевна . Где доктор?
Войницкий . Он там… у меня ночует. Может быть, может быть… Все может быть!
Елена Андреевна . И сегодня пили? К чему это?
Войницкий . Все-таки на жизнь похоже… Не мешайте мне, Helene!
Елена Андреевна . Раньше вы никогда не пили, и никогда вы так много не говорили… Идите спать! Мне с вами скучно.
Войницкий (припадая к ее руке) . Дорогая моя… чудная!
Елена Андреевна (с досадой) . Оставьте меня. Это, наконец, противно. (Уходит.)
Войницкий (один) . Ушла…
Пауза.
Десять лет тому назад я встречал ее у покойной сестры. Тогда ей было семнадцать, а мне тридцать семь лет. Отчего я тогда не влюбился в нее и не сделал ей предложения? Ведь это было так возможно! И была бы она теперь моею женой… Да… Теперь оба мы проснулись бы от грозы; она испугалась бы грома, а я держал бы ее в своих обьятиях и шептал: «Не бойся, я здесь». О, чудные мысли, как хорошо, я даже смеюсь… но, боже мой, мысли путаются в голове… Зачем я стар? Зачем она меня не понимает? Ее риторика, ленивая мораль, вздорные, ленивые мысли о погибели мира — все это мне глубоко ненавистно.
Пауза.
О, как я обманут! Я обожал этого профессора, этого жалкого подагрика, я работал на него как вол! Я и Соня выжимали из этого имения последние соки; мы, точно кулаки, торговали постным маслом, горохом, творогом, сами не доедали куска, чтобы из грошей и копеек собирать тысячи и посылать ему. Я гордился им и его наукой, я жил, я дышал им! Все, что он писал и изрекал, казалось мне гениальным… Боже, а теперь? Вот он в отставке, и теперь виден весь итог его жизни: после него не останется ни одной страницы труда, он совершенно неизвестен, он ничто! Мыльный пузырь! И я обманут… вижу, — глупо обманут…
Входит Астров в сюртуке, без жилета и галстука; он навеселе; за ним Телегин с гитарой.
Астров . Играй!
Телегин . Все спят-с!
Астров . Играй!
Телегин тихо наигрывает.
(Войницкому.) Ты один здесь? Дам нет? (Подбоченясь, тихо поет.) «Ходи хата, ходи печь, хозяину негде лечь…» А меня гроза разбудила. Важный дождик. Который теперь час?
Войницкий . А черт его знает.
Астров . Мне как будто послышался голос Елены Андреевны.
Войницкий . Сейчас она была здесь.
Астров . Роскошная женщина. (Осматривает склянки на столе.) Лекарства. Каких только тут нет рецептов! И харьковские, и московские, и тульские… Всем городам надоел своею подагрой. Он болен или притворяется?
Войницкий . Болен.
Пауза.
Астров . Что ты сегодня такой печальный? Профессора жаль, что ли?