Страница 11 из 68
Тригорин . У меня нет своей воли… У меня никогда не было своей воли… Вялый, рыхлый, всегда покорный — неужели это может нравиться женщине? Бери меня, увози, но только не отпускай от себя ни на шаг…
Аркадина (про себя) . Теперь он мой. (Развязно, как ни в чем не бывало.) Впрочем, если хочешь, можешь остаться. Я уеду сама, а ты приедешь потом, через неделю. В самом деле, куда тебе спешить?
Тригорин . Нет, уж поедем вместе.
Аркадина . Как хочешь, вместе, так вместе…
Пауза.
Тригорин записывает в книжку.
Что ты?
Тригорин . Утром слышал хорошее выражение: «Девичий бор…» Пригодится. (Потягивается.) Значит, ехать? Опять вагоны, станции, буфеты, отбивные котлеты, разговоры…
Шамраев (входит) . Имею честь с прискорбием заявить, что лошади поданы. Пора уже, многоуважаемая, ехать на станцию; поезд приходит в два и пять минут. Так вы же, Ирина Николаевна, сделайте милость, не забудьте навести справочку: где теперь актер Суздальцев? Жив ли? Здоров ли? Вместе пивали когда-то… в «Ограбленной почте» играл неподражаемо… С ним тогда, помню, в Елисаветграде служил трагик Измайлов, тоже личность замечательная… Не торопитесь, многоуважаемая, пять минут еще можно. Раз в одной мелодраме они играли заговорщиков, и когда их вдруг накрыли, то надо было сказать: «Мы попали в западню», а Измайлов — «Мы попали в запендю»… (Хохочет.) Запендю!…
Пока он говорит, Яков хлопочет около чемодана, горничная приносит Аркадиной шляпу, манто, зонтик, перчатки: все помогают Аркадиной одеться. Из левой двери выглядывает повар, который немного походя входит нерешительно. Входит Полина Андреевна, потом Сорин и Медведенко.
Полина Андреевна (с корзиночкой) . Вот вам слив на дорогу… Очень сладкие. Может, захотите полакомиться…
Аркадина . Вы очень добры, Полина Андреевна.
Полина Андреевна . Прощайте, моя дорогая! Если что было не так, то простите. (Плачет.)
Аркадина (обнимает ее) . Все было хорошо, все было хорошо. Только вот плакать не нужно.
Полина Андреевна . Время наше уходит!
Аркадина . Что же делать!
Сорин (в пальто с пелериной, в шляпе, с палкой, выходит из левой двери; проходя через комнату) . Сестра, пора, как бы не опоздать в конце концов. Я иду садиться. (Уходит.)
Медведенко . А я пойду пешком на станцию… провожать. Я живо… (Уходит.)
Аркадина . До свиданья, мои дорогие… Если будем живы и здоровы, летом опять увидимся…
Горничная, Яков и повар целуют у нее руку.
Не забывайте меня. (Подает повару рубль.) Вот вам рубль на троих.
Повар . Покорнейше благодарим, барыня. Счастливой вам дороги! Много вами довольны!
Яков . Дай бог час добрый!
Шамраев . Письмецом бы осчастливили! Прощайте, Борис Алексеевич!
Аркадина . Где Константин? Скажите ему, что я уезжаю. Надо проститься. Ну, не поминайте лихом. (Якову.) Я дала рубль повару. Это на троих.
Все уходят вправо. Сцена пуста. За сценой шум, какой бывает, когда провожают. Горничная возвращается, чтобы взять со стола корзину со сливами, и опять уходит.
Тригорин (возвращаясь) . Я забыл свою трость. Она, кажется, там на террасе. (Идет и у левой двери встречается с Ниной, которая входит.) Это вы? Мы уезжаем…
Нина . Я чувствовала, что мы еще увидимся. (Возбужденно.) Борис Алексеевич, я решила бесповоротно, жребий брошен, я поступаю на сцену. Завтра меня уже не будет здесь, я ухожу от отца, покидаю все, начинаю новую жизнь… Я уезжаю, как и вы… в Москву. Мы увидимся там.
Тригорин (оглянувшись) . Остановитесь в «Славянском базаре»… Дайте мне тотчас же знать… Молчановка, дом Грохольского… Я тороплюсь…
Пауза.
Нина . Еще одну минуту…
Тригорин (вполголоса) . Вы так прекрасны… О, какое счастье думать, что мы скоро увидимся!
Она склоняется к нему на грудь.
Я опять увижу эти чудные глаза, невыразимо прекрасную, нежную улыбку… эти кроткие черты, выражение ангельской чистоты… Дорогая моя…
Продолжительный поцелуй.
Между третьим и четвертым действием проходит два года.
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Одна из гостиных в доме Сорина, обращенная Константином Треплевым в рабочий кабинет. Направо и налево двери, ведущие во внутренние покои, Прямо стеклянная дверь на террасу. Кроме обычной гостиной, в правом углу письменный стол, возле левой двери турецкий диван, шкаф с книгами, книги на окнах, на стульях. — Вечер. Горит одна лампа под колпаком. Полумрак. Слышно, как шумят деревья и воет ветер в трубах. Стучит сторож. Медведенко и Маша входят.
Маша (окликает) . Константин Гаврилыч! Константин Гаврилыч! (Осматриваясь.) Нет никого. Старик каждую минуту все спрашивает, где Костя, где Костя… Жить без него не может…
Медведенко . Боится одиночества. (Прислушиваясь.) Какая ужасная погода! Это уже вторые сутки.
Маша (припускает огня в лампе) . На озере волны. Громадные.
Медведенко . В саду темно. Надо бы сказать, чтобы сломали в саду тот театр. Стоит голый, безобразный, как скелет, и занавеска от ветра хлопает. Когда я вчера вечером проходил мимо, то мне показалось, будто кто в нем плакал.
Маша . Ну, вот…
Пауза.
Медведенко . Поедем, Маша, домой!
Маша (качает отрицательно головой) . Я здесь останусь ночевать.
Медведенко (умоляюще) . Маша, поедем! Наш ребеночек небось голоден.
Маша . Пустяки. Его Матрена покормит.
Пауза.
Медведенко . Жалко. Уже третью ночь без матери.
Маша . Скучный ты стал. Прежде, бывало, хоть пофилософствуешь, а теперь все ребенок, домой, ребенок, домой, — и больше от тебя ничего не услышишь.
Медведенко . Поедем, Маша!