Страница 24 из 108
Трансляции расширяли охват пропагандой и одновременно служили еще одной цели: создавали коллективный опыт. В нацистской Германии активно поощрялось «коллективное прослушивание радиотрансляций». Когда ожидалась речь или важное обращение нацистского вождя, специальные люди, ответственные за радиовещание, устанавливали радиоточки на площадях, на фабриках, в учреждениях, школах и даже ресторанах. Раздавался звук сирены, и рабочая жизнь по всей стране замирала на время «коллективного радиопрослушивания». Один из ведущих нацистских радиопропагандистов сравнивал эти сеансы с присутствием на богослужении в церкви29.
Немцам запрещалось покидать свои места до окончания трансляции. А испанское министерство информации при Франко открывало «телеклубы» в сельских районах, где люди собирались для совместного просмотра пропагандистских программ. В 1972 году в «телеклубах» состояло более 800 000 членов30.
Основной посыл пропаганды был простым – «повинуйтесь, не то будет хуже», а подразумевалось – «мы сила». Пропагандистские сообщения, как правило, формулировались буквально и прямо. В них почти не было ни юмора, ни иронии, ни игры слов, характерных для современной политической рекламы. Плакаты и лозунги состояли либо из категоричных призывов («Поддержите программу помощи матерям и детям!», «Уничтожим тех, кто встал на путь капитализма!», «Колхозник, занимайся спортом!»), либо из абстрактных утверждений («Революция не званый обед», «Дуче всегда прав!»). Демонстрация величия могла сопровождаться жизнеутверждающим националистическим самовосхвалением («Нас ждет светлое будущее!»), наставлениями трудиться без устали («Больше свиней, больше удобрений – выше производство зерна!») или перечислением идеологических ценностей («Страна, религия, монархия»).
Некоторые диктаторы – особенно в первые годы у власти – мобилизовывали общество с помощью воспламеняющих речей. Лояльность внедрялась в сознание на съездах НСДАП, в пионерских организациях, в лагерях перевоспитания. Гитлер и Сталин надеялись закрепить лояльность и на бессознательном уровне через формирование привычек и эмоциональных связей, соединив теорию «условных рефлексов» Ивана Павлова с теорией «психологии толпы» Гюстава Лебона. Культы личности превратились в мощное средство воздействия на эмоции. Даже у жертв сталинских репрессий, когда они узнавали о смерти тирана, слезы невольно подступали к глазам. А чтобы рефлексы не притуплялись, рациональный мозг постоянно обрабатывался угрозами.
Другие диктаторы – хотя нередко и те же самые, но ближе к концу своего правления, – проводили социальную демобилизацию. Они не стимулировали активность общества, а погружали его в рутину. Диктаторы общались с народом на вязком канцелярите, невразумительном и отталкивающем. Режим должен был восприниматься вечным и нерушимым, «само собой разумеющимся»31. А если человек не поддавался политической обработке, государство не уставало напоминать ему о своих репрессивных возможностях, облекая угрозы в абстрактные и знакомые формы, которые скользили мимо сознания индоктринированного слушателя.
ЯЗЫК УСТРАШЕНИЯ
Если, как мы утверждаем, власть диктаторов прошлого опиралась на жестокие репрессии, то для чего нужна пропаганда, идеология и культ личности? Зачем тратить силы на контроль за словами и мыслями и без того запуганных и послушных людей? По нашему мнению, эти меры делали репрессии более эффективными. В диктатурах страха пропаганда не служила заменой насилию, а усиливала его.
Пропаганда – наиболее очевидный способ запугивания оппозиции. Публичные казни «под камеры», как хвастался Каддафи, были наглядной демонстрацией того, что ждет всех выступивших против диктатора. Кровожадные речи сигнализировали о его решимости. При Гитлере «постоянное использование риторики, в которой регулярно звучали призывы к истреблению и насилию, приучили общество к принятию жестокостей режима […]»32. Даже если диктатор прямо не угрожает своим противникам, пропаганда заставляет их нервничать. Социальные психологи показали, что те, кто чувствует свою уязвимость, предпочитают сплотиться вокруг лидера33. А если направить их мысли на осознание собственной смертности, они охотнее выражают поддержку господствующей идеологии, выступают за более суровое наказание преступников и проявляют меньше терпимости к чужим34. Диктаторы пользовались этими свойствами человеческой природы, искусственно раздувая ощущение опасности и одновременно предлагая себя в качестве защитника.
Стандартной темой была угроза войны. Как мы выяснили в предыдущей главе, многие автократы – даже те, кто никогда в глаза не видел поля боя, – носили хаки, присваивали себе воинские звания, награждали себя медалями и использовали военную лексику. Плакаты и фильмы прославляли вооруженные конфликты даже в мирное время: например, Франко популяризовал в Испании киножанр «крестовых походов» (cine cruzada), воспевавший мятеж, во главе которого стоял он сам. Бесконечно пересказывались сюжеты о мучениках. Так, сталинские пропагандисты эксплуатировали историю Павлика Морозова, крестьянского мальчика, убитого разгневанными односельчанами после того, как он донес на своего отца, прятавшего от властей зерно. А Геббельс продвигал миф о Хорсте Весселе, штурмовике СА, убитом коммунистами в уличной стычке в 1930-м35. Постоянные рассуждения о врагах, угрозах и жертвах создавали в обществе напряжение. Лингвист Виктор Клемперер, живший в тридцатые годы в Дрездене, указывал, что в тирадах Гитлера использовался «прием для нагнетания напряженности, взятый из американских триллеров – романов и фильмов»36. И это было неслучайно. Геббельс стремился создать атмосферу напряженного предчувствия беды, которую он сам называл «плотный воздух» (dicke Luft)37.
Массовые провластные шествия, так любимые разными вождями, соединяли в себе пропаганду и демонстрацию силы. Кастро, Насер и мьянманские генералы, в числе прочих, для устрашения врагов устраивали колоссальные митинги38. Даже если многие их участники размахивали флагами из страха, а не по убеждению, они, тем не менее, доказывали способность диктатора мобилизовать людей39. Толпы лоялистов могли использоваться для оправдания агрессивности режима – так было, например, когда Кастро призвал миллион кубинцев окружить президентский дворец и потребовать казни членов вооруженных формирований, поддержавших Батисту40. К тому же воинственность диктатора выглядит еще убедительнее на фоне разгоряченной толпы: в 1962-м Насер собрал на митинг 1,5 млн египтян, чтобы блеснуть двумя новыми ракетами дальнего действия41.
Если цель насилия и пропаганды – устрашение, то какой цели служит идеология? Зачем требовать от народа верности какому-то не совсем внятному набору убеждений? Простой ответ заключается в том, что диктаторы сами были ярыми приверженцами своей веры. Они насаждали марксизм, маоизм или баасизм в уверенности, что в их учении содержится разгадка смысла бытия. Несомненно, это характерно для многих диктаторов. В известной степени все руководители СССР, начиная с Ленина, были искренними марксистами. Даже в частном общении они оперировали марксистскими категориями и концепциями и, вероятно, считали, что советская система устроена справедливее капиталистических систем Запада. Гитлер определенно верил в доктрину национал-социализма. Нет сомнений, что эти автократы поднимались на самую вершину власти в традиционных и индустриальных обществах, в том числе благодаря своей фанатичной вере. Но и в то время у идеологии была еще одна, практическая функция.