Страница 129 из 137
— Я предлагаю все-таки собрать Совет коллектива, — сказал Заруба.
— Хорошо, мы согласны, — ответил бывший зам зав Совмина Рубакин. — Позвать Багамюка.
Но Багамюк, окончательно обюрократившийся, начал нести такую административную лажу, что Заруба от неожиданности едва не лишился разума. Куда подевались жаргонные словечки Багамюка, да и к украинизмам он прибегал чрезвычайно редко. Он шпарил как по писаному:
— Партия и правительство проявляют о нас огромную заботу, потому что мы строим новое общество, в основе которого лежит соединение производительного труда с еще большей производительностью труда, стахановское движение и инициативы с мест. Мы за диктатуру пролетариата, а потому никому не позволим клеветать на наш родной гегемон, авангард и форпост! Времена меняются так быстро, что мы не успеваем осваивать самое свежее в коммунистической идеологии. Надо! Дорогие братья и сестры, на нас смотрят все народы Европы и Азии, Америки и Австралии, Африки и, конечно, нашей родной Архары! Сплотимся же вокруг нашей партии, которую возглавляют здесь ее лучшие сыны в лице товарищей Конькова, Рубакина и других! Выполним все требования руководителей нашей системы!
Заруба сплюнул на пол. Сказал:
— Ты что, Багамюк, опупел? А вам я бы сказал, граждане осужденные, раз вы почтамт не взяли, то придут войска и каждому из вас несдобровать.
— Всыпать ему по первое число! — приказал Коньков, и два бывших руководителя предприятия навалились на Зарубу. Они дубасили его так, как будто им удалось украсть еще по одному автомобилю.
Между тем Коньков отдавал распоряжения:
— Заточки не убирать. А ты, Кокошкин, пойди возьми почтамт и телеграф. Заодно вызови Центр, пусть принимают наши требования. Или заточками проколем заложников, а заодно и Багамюка.
— А мене за шо? — робко спросил бывший вождь знаменитой колонии.
— А за соучастие.
— Послушай, Коньков, у меня рука замлела заточку держать, может быть, привяжем этих чертей к трибуне?
— Не положено, — ответил Коньков. — Надо дать им бумагу и ручки. Пусть напишут отказуху. Пусть все свои теории назовут лажей.
— Ни за что! — сразу сказал Заруба. Его снова стали дубасить и повредили глаз. — А ты, Петька, подпиши, чтобы тебя оставили в покое. Если я умру, пусть мой архив передадут в Институт Маркса — Энгельса. Запомни, Петька…
— Ах ты мерзавец! — закричал Коньков. — Ты диссидент, враг государства и партии! Тебя в тюрьме сгноить надо, а не…
— Прекратить! — скомандовал Рубакин. — Мы вызвали представителей Верховного Совета. Здесь вопрос глубже. Речь идет о государственной измене. Заруба со своей шатией готовил переворот. Это главное. Мы спасли с вами Отечество!
В это время раздался стук в двери:
— Открывайте. Прокурор.
— Мы не откроем, поскольку поймали заговорщиков, выступающих и против партии, и против государства.
— Разберемся.
— Разбираться будет Верховный Совет.
— Я дам команду группе захвата вас обезвредить.
— Мы счастливы тем, что поймали государственных преступников, и готовы умереть, но вместе с ними, а вы за это ответите. -
И вот тогда прокурор дал группе захвата команду действовать. Команда действовала молниеносно. Без применения оружия. Было использовано спецсредство. Говорили, что для жизни людей оно не представляет опасности, если нет непосредственного контакта с ним. На это рассчитывали группа захвата и прокурор. Но случилось непредвиденное. Когда бросили спецсредство — оно по форме напоминало детский резиновый мячик, — все легли на пол, за исключением командира отряда обиженников Гриши Пряхина, который схватил мячик с намерением выбросить его обратно. От соприкосновения с мячиком Пряхин получил сильнейший ожог, отчего едва не скончался. Ожоги получили многие осужденные, в том числе Коньков, Сыропятов, Багамюк и Квакин.
— Первым отреагировал на спецсредство Заруба:
— Не имеете права убивать моих осужденных. Я несу ответственность за сохранность их жизни перед государством!
— Мы не хотим, чтобы вы несли эту ответственность! — сказал Рубакин. — Комиссия Верховного Совета уже вылетела и к вечеру будет здесь. Я рекомендую вам сделать чистосердечное признание о ваших намерениях подорвать основы нашего государства и привести народ к гражданской войне.
— Это провокация! — закричал Заруба. — Петька, ты слышишь, что они плетут?
— Мы, кажется, сильно влипли с тобой, Заруба, — тихо прошептал Орехов. — Эти психиатры и педерасты нас обскакали.
И вот тут-то решительную роль сыграл пущенный кем-то слух о том, что из Москвы поступила телефонограмма, в которой будто бы говорилось о том, что действия актива колонии правильны, что расстреливать на месте как злостных преступников Зарубу и Орехова восставшие не имеют права, что в Москве давно знали об антиправительственных настроениях в колонии 6515 дробь семнадцать. Говорили даже, что несколько человек видели эту телефонограмму и что она некоторое время висела на одном из столбов у административного корпуса. Я этому не верил. Зачем, спрашивается, вешать телефонограмму на столб, когда рядом у административного корпуса есть доска объявлений? Так нет же, на доске объявлений ничего не было, а на столбе кто-то взял да повесил эту страшную телефонограмму. Мы точно не знаем, что дальше происходило, поскольку к нам пришли двое из этих номенклатурщиков и сказали, что если мы не уберемся немедленно за пределы колонии, то нас свяжут и положат рядом с Зарубой и Ореховым.
Посовещавшись, мы тут же уехали с подвернувшейся машиной. А дальше было вот что. Приехала комиссия, в числе которой были и старые дружки Рубакина и Конькова, и они, конечно же, поддержали целиком и полностью номенклатуру. Было дано несколько телеграмм в Москву, получено столько же ответов, и в конечном итоге свершилось правосудие: Зарубу и Орехова сначала отдали под суд, предварительно исключив из партии, затем их уволили из системы внутренних дел, а после, продержав три месяца в следственном изоляторе, все-таки выпустили без права проживания вблизи от колоний, тюрем, следственных изоляторов и даже вытрезвителей.
Говорят, Заруба плакал, но не оттого, что с ним лично так сурово обошлись, а оттого, что народ лишился такого действенного средства собственного благоденствия, каким был маколлизм.
Что касается мятежников, то их отметили в правительственных указах, что привело к немедленной амнистии. Освободили также за высокие гражданские чувства и за принципиальность в отстаивании государственной законности и некоторых аборигенов — Багамюка, Квакина, Серова, Разводова и других. Багамюку даже дали премию в сумме двадцати шести рублей семидесяти шести копеек по линии Министерства внутренних дел.
— Та на шо БОНЫ мени, ци копийки! — возмутился Багамюк. Но Коньков сказал:
— Бери. Это только начало.
А потом события развивались с неслыханной быстротой. Этому поединку защитников и врагов отечества была посвящена специальная сессия Верховного Совета, ход которой восемнадцать дней транслировался по телевидению. Были написаны сотни очерков и статей о подвиге осужденных, для которых патриотические и государственно-охранительные чувства превыше всего. Города и республики присваивали бывшим страдальцам звания почетных граждан, предлагали высокие должности и жилье в своих краях. Об этом подвиге школьники писали сочинения, и только настоящие и безвестные герои, опозоренные и проклятые, томились в следственном изоляторе, не зная, что даст им завтрашний день.