Страница 3 из 5
Что он мог сказать? Степень родства — любовь… Так не отвечают на вопросы государственных учреждений…
— Что же делать, Вася?! Такова война!… — заставил его как бы очнуться Борис и, подняв рюмку, предложил: — За девушек наших, с войны не пришедших!…
Когда женщины стали убирать посуду со стола и вышли из комнаты, он обнял Василия Ивановича за плечи, снова близко придвинулся к нему и, глядя блестящими глазами в лицо друга, со вздохом произнес:
— Вася, девчонок тех молодых жалко — невыносимо!… Но это вот здесь, — он показал рукой на сердце, — здесь хранить надо. Ведь мы — солдаты… Ты знаешь, в ту ночь, когда должна была подтвердиться Анютина радиограмма, чего я только не пережил!… Задолго до рассвета пришел на берег Вислы и просидел там несколько часов, выслушивая тишину… И вот где-то там, далеко-далеко с немецкой стороны, возник тяжелый, всё нарастающий гул — бомбардировщики!… Но тут им навстречу — «ястребки». Вот была схватка!… Они даже и близко не подпустили фашистов к нашим позициям!… Ну, а о том, как наши войска разгромили гитлеровцев на этом плацдарме, рассказано и написано немало…
— Сколько лет мы знакомы, а ты никогда не упоминал об этом.
— Понимаешь, время — такая вещь… Вдруг высветится что-то, что уж давно казалось позабытым… А сердце — оно всё помнит!…
Проводить Василия Ивановича вышли все втроем. Прощались шумно, весело. Василий Иванович улыбался их шуткам, парировал дружеские подначки, но, сев в троллейбус, уже на следующей остановке решил выйти и пройтись пешком: хотелось побыть одному.
Горели фонари, затененные густыми ветвями деревьев, светились окна домов, фары автомашин. О чём-то своём разговаривали прохожие, чему-то засмеялись девчата, обгоняя Василия Ивановича. Он шел, не замечая окружающего…
Может, прав Борис и нужно молча хранить в себе воспоминания о войне, не тревожить их, не бередить раны, жить лишь настоящим?
Но тогда как же быть с сердцем, которое вдруг захолонет, лишь послышится гул высоколетящего самолета в темном, не видном из-за домов московском небе, и глаза жадно разыскивают в вечерней мгле красно-зеленые сигнальные огоньки?… И сразу кажется, что это сырой лесной овраг повеял холодом на московские улицы, и не огороженные металлическими решетками городские тополя, а стройные буки на склонах Карпат шелестят листвой, и где-то совсем близко журчит горный ледяной поток, сбегающий по камням в долину… И снова встает перед глазами тот солнечный день в Проскурове, черно-косая девочка в сереньком платьице с бантиками…
Такой запомнил её Василий Иванович с первой встречи. Такой шла она с ним по жизни все послевоенные годы, не меняясь и не старея.
Даже в самые счастливые моменты его жизни чувство щемящей грусти напоминало о ней.
Во всём, чем он жил — семья, работа, повседневные дела, — была значительная доля и её, Олиного, участия. Только он один знал и понимал это, дорожил памятью о ней и никому, ни жене, ни друзьям, никогда не проговорился. Он не предполагал, что эта девчонка займет так много места в его жизни, когда впервые увидел её.
…Разведотдел штаба фронта располагался тогда в Проскурове. Группа капитана Никитина готовилась к вылету в тыл врага. Никитин была не настоящая его фамилия. Но потому, что предыдущее задание было выполнено успешно, Василий считал этот свой псевдоним удачливым и оставил его, готовясь снова лететь с группой в десять человек.
В тот день после занятий с инструктором Василий и его радист Виктор пошли прогуляться по городу.
Проскуров, недавно освобожденный от гитлеровцев, был похож на выздоравливающего больного. Жарко светило солнце, ослепительной зеленью сверкали деревья, цвели сады. Прохожих на улицах было немного. И как правило, у тех, что встречались, на лицах была печать недавних тяжелых страданий. Люди большей частью были бедно одеты и худы.
Когда друзьям встречались крепкие, здоровые молодые люди, одетые в новые, добротные гражданские костюмы, Василий и Виктор понимающе переглядывались: «Наши!» Ни те ни другие не имели права узнавать, здороваться, тем более разговаривать друг с другом. Незаметно перекинувшись взглядами, проходили мимо.
Они были солдатами Советской Армии, хотя имели при себе документ, которым разрешалось «проживание на частной квартире и ношение гражданской одежды». За долгие месяцы работы в тылу врага многие из них, на время забыв своп настоящие имена, привыкли к псевдонимам, к вымышленным биографиям.
Василий и Виктор подошли к кинотеатру. Взяли билеты. До начала сеанса оставалось немного времени, и парни направились в сад, раскинувшийся за кинотеатром.
— Смотри-ка, наши девчата! — вдруг тихо воскликнул Виктор. («Нашими девчатами» он считал всех, кто учился с ними в одной радиошколе.) — Подойдем к ним?
Этого тоже нельзя было делать, но Василий и Виктор решились. В саду народу немного, девушки сидели в сторонке, около кустарников, можно было спрятаться. А посидеть, поговорить с девушками так хотелось!
Девушек звали Оля и Наташа. Солнечные зайчики бегали по серому шерстяному платьицу с бантиками, по длинным черным косам Ольги, по её бледному лицу. Она внимательно рассматривала какую-то травинку, сидела грустная. Может быть, только раз и взглянула в глаза Василию. Он вежливо улыбнулся ей, но Ольга на эту улыбку не ответила. Была молчалива. Она привыкла, что многие не замечают её, если рядом Наташа. Ей казалось, внимание и этих парней было целиком отдано подруге. Инициатива в разговоре с ними — у Наташи.
— Ну что? — сказал Виктор. — Через недельку — «до свиданья, города и хаты…»? А там, в тылу, раз на раз не приходится. Неизвестно, что и как будет… — И как бы между прочим: — Вы на какой улице живете?
— Мы живем недалеко от Южного Буга. Крайняя улица. Скорей бы уж лететь! — вздохнула Наташа. Она, как и Оля, ещё ни разу не вылетала на задание.
Василий смотрел на неё и невольно любовался девушкой: большие голубые глаза, тонкий прямой нос, легкая усмешечка в уголках красиво изогнутых губ, светлые волнистые волосы, локонами спускающиеся на плечи, — красивая!… И конечно, знает, что сразу привлекает к себе внимание мужчин, и, конечно, ей это приятно. Лишь для сравнения глянул на Ольгу и опять улыбнулся: ну, чего она такая? Малышка — вдруг пришло откуда-то ласковое слово. Сердится, что ли? Смешная!…
— Мы заглянем к вам вечером, — сказал Виктор.
— Только осторожнее, как бы инструктор не пришел, — ответила Наташа. — Если сможем встретиться, будем ждать вас в саду.
«Всё молчит и молчит, — подумал Василий об Ольге. — Интересно, какой голос у неё?…» Но в это время Наташа обратилась к нему с каким-то вопросом, и он опять не мог глаз отвести от неё. Любуясь ею, разговаривая с ней, он думал: «И куда же тебя, такую приметную, направят? Разве что в партизанский отряд — чтобы сидела в лесу, в самой чаще? Ведь если немцы увидят — пропадешь!…»
— Пора. До вечера, — решительно сказал Виктор.
— До вечера, — подхватился и Василий.
Наташа снизу вверх посмотрела на него пристально, он понял, что понравился ей. Ольга взглянула ему в глаза на какое-то мгновение, но тут же смущенно опустила голову, произнесла тихо:
— До встречи.
Разными дорожками они прошли к кинотеатру, вошли в зал и по окончании сеанса так же врозь направились по домам.
Ещё звучала в ушах мелодия песни из кинофильма «Свинарка и пастух», а Виктор неожиданно начал разговор о девчатах:
— Слушай, Василь, я заметил, что тебе приглянулась Наташа. Ну, а я поухаживаю за Ольгой…
В другой раз Василий просто посмеялся бы над такими словами и, возможно, стал ухаживать за девушкой просто из товарищеской солидарности.
Они не были и не могли быть любителями легких приключении. Их особая служба не давала права на открытые встречи. Они должны были скрывать не только свои имена, но и чувства, избегать знакомств. Такая была у них работа. Но они были молоды, и суровость их службы не могла отнять стремлений и чувств, свойственных возрасту. Поэтому иногда они шли на всевозможные ухищрения, чтобы позволить себе то, что другим предоставлялось без особых хлопот.