Кортес

Король резко осудил энкомьенды и потребовал от Кортеса упразднить поместья. Некоторые увидели в этом жест гуманизма и великодушия, но они поспешили. Карл V выступал не против самого принципа поместья-энкомьенды, его не устраивало то, что губернатор самолично раздавал энкомьенды; король сам хотел получить индейцев в свою личную собственность, которую можно было бы обменять на звонкую монету. То, что он запрещал Кортесу, он делал сам. Чуть позже он отдаст Венесуэлу на откуп Вельзерам в уплату своего долга этим финансистам, давшим денег на его избирательную кампанию. Страна был подвергнута тотальному разорению. Признаемся откровенно: судьба индейцев Карла V не волновала, золото Индий – вот о чем были его мечты. Король очень ясно выразил свою позицию в письме от 26 июня. Он нашел «справедливым и разумным, дабы уроженцы земель этих, сиречь индейцы, служили нам и платили нам дань, которую должны нам, поскольку они суть подданные наши и наши вассалы».[170] В заключение король добавил, что желал бы знать «о других путях получения ренты с вышеуказанной земли, будь то соляные копи, шахты, луга или иные угодья».

Король требовал обратного тому, о чем мечтал Кортес. Эрнан считал, что за исключением королевской квинты все богатства должны остаться в Мексике. Он намеревался создать эндогенную модель, при которой все средства вкладываются в местную экономику, в противоположность модели колониальной эксплуатации, предложенной Карлом V. Как мог Кортес найти взаимопонимание с королем, пожираемым алчностью?

В начале 1524 года в Веракрусе высадились четыре «королевских чиновника», назначенные Карлом V. Пусть их титул не вводит вас в заблуждение, это были обычные откупщики. Первый, Алонсо де Эстрада, который, по слухам, был незаконорожденный сын Фердинанда Католика, являлся tesorero – казначеем; второй, Родриго де Альборнос, был contador – счетовод; должность третьего, Гонсало де Салазара, называлась factor – комиссионер; и последний в четверке, Пералминдес Чиринос, был veedor – инспектор. Но все эти мудреные названия имели только одну цель: взять под контроль Кортеса, чтобы ни одна крупица золота не утаилась от королевской казны. У Кортеса тогда, несомненно, были еще все полномочия, но Испания уже начинала об этом жалеть и пыталась установить границы, по крайней мере в том, что касалось финансов. Золото, одно только золото и ничего, кроме золота…

Отправляя своих инспекторов, Карл V написал из Вальядолида губернатору Новой Испании – без обиняков: «Вам следует знать о больших расходах, что нам приходится терпеть со времени нашего избрания императором и особенно с того момента, когда мы надели корону… Значительные суммы были затрачены на войну, что мы ведем с королем Франции… В этой связи мы требуем, чтобы вы, как только получите сей приказ, послали мне все, что в силах собрать из принадлежащего нам по праву нашей квинты и других сборов или из вашей доли или из того, что можно взять у других лиц. Вы должны приложить все силы, чтобы послать нам столько золота, сколько можно будет собрать. Знайте, что тем окажете нам самую ценную услугу».[171] Как будто ацтеки должны оплачивать манию величия заморского государя, живущего не по средствам!

Но маски сброшены, и точки над i расставлены. Короля интересует лишь мексиканское золото. Новая Испания для него – мощный источник доходов, и монарх не удовлетворится только пятой частью. Король приходил в ярость при мысли о том, что должен оставить на месте все это богатство, позволив с его помощью Кортесу и его приспешникам создать конкурирующее государство. Из далекой Испании потянулись нити колониальной паутины. Государственная машина должна была не только собрать средства для погашения долгов императора, но и помешать тому, чтобы в один прекрасный день мексиканцы отказались платить и пятую часть. В том и заключался парадокс: именно потому, что проект Кортеса с самого начала нес в себе идею независимости Мексики, эндогенная модель развития и креолизации заставили Испанию в ответ разработать настоящую стратегию колонизации, циничную и ориентированную на угнетение.

Письмо повергло Кортеса в смятение. Если бы Эрнан действительно был настроен против испанцев, то он поступил бы, как Гонсало Герреро в Четумале: ушел бы партизанить в джунгли, открыто перейдя в другой лагерь, растворился бы среди индейцев и исчез бы с испанской сцены. Но Кортес не был Герреро, и его желание создать креольское общество исключало – пока еще – отказ от испанской составляющей общего корня. Он не последовал указаниям короля и объяснил в письме, почему он не исполнит их и впредь. Кортес настаивал на своем. Можно было бы говорить о философском диспуте, эпистолярной перепалке, если бы это не было смертельным поединком без пощады к побежденному. Кортес осмелился говорить с королем как равный с равным и даже читать тому нотации… не зная, как воспримут этот урок. На руках Марины спал маленький Мартин, десятилетняя Каталина ткала кечкемитль в дворике их дома. Семья Кортеса была здесь, в Мехико, но сражение, которое он начал, еще не было выиграно.

Поход на Лас-Гибуэрас (1524–1526)

В октябре 1524 года Кортес, обладая всей полнотой власти, решает оставить Мехико. Он вознамерился предпринять поход в земли майя – столь же опасный, сколь и дальний. В описываемое время судьба, казалось, благоволила конкистадору: он обладал богатством и властью; он достиг своей цели и мог реализовать самые заветные мечты; он мог и дальше жить в любимой им ацтекской столице, величием и красотой которой не уставал восхищаться… Но неожиданно он бросает все. Не часто случается, чтобы правитель на пике могущества сам отошел от власти. Этот эпизод жизни Кортеса скрывает дымка таинственности, и ни один биограф не мог его толком объяснить. Поступок конкистадора настолько иррационален, что многие исследователи прерывают описание его жизни 1524 годом, довольствуясь несколькими завершающими страницами о последних годах жизни Кортеса и его смерти. Однако можно попытаться проанализировать имевшие место противоречивые поступки и неожиданные повороты, обратившись к внутренним переживаниям нашего героя.

170

Ibid. Р. 267.

171

Грамота Карла V Эрнану Кортесу от 10 декабря 1523 года. Ibid. Р. 276.