Шайба на вылет

39

Илмари

Доктор Прайс обнимает меня, изгиб её бедер прижимается к моим тазовым костям. Её вес, прижатый так близко, полностью отвлекает меня. Её тёплое дыхание обдает шею сзади. Я борюсь с желанием швырнуть её через всю комнату... или опрокинуть её на маты и положить под себя и...

Я стону, качая головой. Если мы останемся так немного дольше, я не смогу скрыть эффект, который она оказывает на меня. Я расслабляю своё тело, и она расслабляет своё. Медленно я ослабляю хватку на её руках, и она скользит вниз по моей спине, опускаясь на маты.

Она отходит от меня, оставляя меня покачиваться на ногах. Я тру лицо рукой, приглаживая бороду с тихим стоном.

— Итак, — говорит она, затаив дыхание. — Эмм... это да? Ты позволишь мне помочь тебе?

Я оборачиваюсь, впервые встречаясь с ней взглядом без опоры в виде зеркала.

— Ты понятия не имеешь, под каким давлением я нахожусь.

— Я знаю об олимпийских скаутах, — отвечает она, скрещивая руки под грудью. Она одета в поло бирюзового цвета с чёрными леггинсами, её волосы собраны в узел, как у меня. Несколько тёмных завитков обрамляют её лицо. Я хочу убрать их обратно. Моя рука дёргается от этого. Я сжимаю её в кулак, держа рядом с собой.

Это не значит, что игра с травмами никогда не случается. Вы можете спросить любого игрока в этой команде, и он укажет, по крайней мере, на одну часть своего тела, причиняющую ему боль. Всё дело в балансе. Насколько травмированным ты можешь быть и всё ещё играть? Я играл со сломанными пальцами, ушибленным ребром, лёгким сотрясением мозга...

— Илмари, — бормочет она, её рука касается моего предплечья. — Хоккей – это не единственное, что имеет значение.

Я отстраняюсь от неё.

— Я ничто, если не умею играть.

— Это просто игра...

— Ты не понимаешь, — отворачиваюсь от неё.

Она раздражается.

— Ты думаешь, я не понимаю, какое давление оказывает необходимость играть? Я доктор, Марс. На моей работе жизни в буквальном смысле подвергаются риску. Я стояла у операционного стола над человеком, разрезанным от паха до бедра, с обнажёнными костями. Можешь ли ты сказать то же самое?

Я смотрю на неё сверху вниз.

— Я несу на своих плечах всю тяжесть игры. Это означает, что я поддерживаю всех – мою команду, моих тренеров, вас, людей, продающих билеты, мужчин, продающих хот-доги. Десятки тысяч людей, каждая игра, каждый вечер. Я вратарь. Это всё из-за меня, — подчеркиваю я каждое слово в последнем предложении, наклоняясь ближе к её лицу.

Её рука слегка прижимается к моей груди.

— Ты не один, Илмари.

— Я один! Вот что значит быть вратарём. Один человек в сетке, и это я. Я должен уметь играть...

— Нет, на самом деле это не так. Ты должен уметь жить. Ты действительно доволен тем, что втаптываешь своё тело в землю, нанося, вероятно, непоправимый вред? С этой болью и повреждениями тебе, возможно, придётся жить вечно...

— Нет ничего хуже, чем боль от того, что ты не играешь, — огрызаюсь я. — Хоккей – это единственное, что имеет значение для меня!

Она отклоняется, широко раскрыв глаза, недоверчиво качая головой.

— Клянусь богом, вы, ребята, хуже наркоманов! Вы думаете, что в жизни нет ничего большего, чем погоня за острыми ощущениями, которые, как вам кажется, вы можете найти только на льду. Но вот новость для тебя, Киннунен: хоккейная карьера коротка. Жизнь длинна!

Я не хочу слышать это сейчас. Я не могу это сейчас слышать.

— У тебя была впечатляющая карьера для вратаря, — продолжает она. — Тебе уже тридцать. Я предполагаю, что у тебя осталось, может быть, два года, прежде чем они выгонят тебя. Четыре, если повезёт. — Она наклоняется, тон ровный. — Но мы оба знаем, что с такой скоростью, с какой ты сжимаешь бёдра и колени, ты не будешь одним из счастливчиков.

Я отворачиваюсь, отчаянно пытаясь не обращать внимания на её резкие слова.

— Они заменят тебя, — угрожает она. — Тебе придётся наблюдать, как более молодой и неуклюжий мужчина займёт твоё место. Они не заставят тебя сразу уйти на пенсию, потому что ты Марс Киннунен, любимец НХЛ, первый игрок, подписавший контракт с Джексонвилл Рэйс. Ты их блестящая звезда. Ты поможешь продать так много билетов... всё это время, пока ты собираешь пыль на скамейке запасных...

— Прекрати, — рычу я.

— Половая тряпка...

— Прекрати, чёрт возьми, болтать!

— Тогда перестань прятать голову в песок! Что ты будешь делать, когда твои два года истекут? Хм? Кем станет Илмари Киннунен, когда ему будет тридцать два и он уйдёт на пенсию? Ты хочешь быть сорокалетним человеком, которому делают двойную замену тазобедренного сустава? Ты хочешь жить в кондоминиуме на первом этаже, потому что просто не сможешь подняться по лестнице?

— Я не позволю им посадить меня на скамейку запасных, — заявляю я, прекрасно понимая, что власть не в моих руках. — Скауты должны видеть, как я играю. Это значит для меня всё! Вся моя жизнь строилась к этому моменту. Моё семейное наследие – играть за сборную Финляндии. Мой дед играл, мой отец. Теперь моя очередь. Это всё, чего я когда-либо хотел. Раньше никогда не было подходящего времени, но это мой шанс. Мой последний шанс. Пожалуйста, Рэйчел...

Это успокаивает её, обнажая эту грубую правду. Я ненавижу обнажаться перед этой незнакомкой, но она не перестанет подкалывать меня, раскалывать меня.

— Помоги мне, — умоляю я, удерживая её взгляд. — Помоги мне остаться на льду, и я сделаю всё, что ты скажешь.

Она фыркает, оглядывая тёмную студию. Наконец, она поворачивается ко мне лицом, её руки снова на бёдрах.

— Если ты ожидаешь, что я помогу тебе оставаться на льду, делай всё, что я говорю, прямо сейчас. Здесь не может быть никаких отговорок, Марс. Ты рискуешь, изображая травмированного, а я рискую, помогая тебе скрыть это.

Я киваю, тяжесть этого секрета немного спадает с моей груди. Я сказал кому-то. Рэйчел знает. Мне больше не нужно нести это в одиночку.

— Скажи мне, что делать.

— Ну, первым делом – экзамен. Ты знаешь, того, от кого ты уклонялся в течение последнего месяца? — добавляет она с многозначительным взглядом. — Я предполагаю, что это настоящая причина, по которой наши графики стали совершенно несовместимыми, верно? Ты избегал меня?

Я снова киваю. Мне должно быть стыдно, но я этого не делаю. Я отчаянный человек. Я сделаю всё, чтобы остаться на этом льду, даже спрячусь от собственного врача в подсобном шкафу... что я и сделал на прошлой неделе... дважды.

Она медленно выдыхает.

— Это чертовски безумно. Я даже не знаю, как это сделать. Нам нужны сканы...

— Никаких сканирований, — рычу я. — Сканы делают это официальным.

Она издает сдавленный звук.

— Ну и как, чёрт возьми, ты ожидаешь, что я сделаю это без сканов? У тебя болит в паху, верно?

Я киваю в третий раз.

— Да, проблема в том, что есть пятьдесят вещей, которые могут вызвать боль в паху, — отвечает она. — У тебя может быть напряжение мышц, а может и нет. Может быть намного хуже, Марс. Мы могли бы иметь дело с растяжением сгибателей бедра, разрыв лабральной кости, бурситом. Тебе может понадобиться операция...

— Хорошо, — успокаиваю я, кладя руку ей на плечо. — Просто дыши.

Она дёргается.

— Просто дышать? Ты шутишь? Ты пытаешься успокоить меня, когда у тебя травма, которую ты не позволяешь мне должным образом лечить!

— Это не болит вне льда, — говорю я. — И я компенсировал в сетке, не так часто используя баттерфляй. Слишком широкая растяжка с моей правой ногой болит, поэтому я тяготею к левой стойке. Таким образом, я могу оттолкнуться левой, чтобы добраться до правой штанги. Я думаю, что это работает. Это...