Страница 22 из 72
Никто не обратил внимания ни на якобы молящуюся пожилую сеньору, ни на кабальеро, преклонившего колени недалеко от неё.
Дон Стефано, делая вид, что читает молитву, тихо заговорил:
— Из-за ярмарки у вас посетителей больше обычного. Мне нужно, чтобы вы любыми путями завлекли… — дон Стефано назвал имена кабальеро, на ипподроме заглядывавшихся на Инес, — а затем устроили облаву на ваше заведение, чтобы к утру весь город знал, где эти сеньоры провели ночь.
— Но… среди них есть скромные молодые сеньоры… Прапорщик…
Кабальеро нетерпеливо прервал её:
— Я сказал — любыми путями! Хоть опоите, хоть сонного зелья пусть им подсыплют за ужином, хоть позовите на помощь, ваши люди их оглушат, а потом к вам притащат. Придумайте способ, люди вашего ремесла изобретательны. Плачу пятьдесят золотых сейчас, пятьдесят, когда исполните, что я сказал.
Деньги превышали выручку борделя за несколько ярмарок, но сводня потребовала:
— Двести! Сто и сто.
— Хорошо, — раздражённо бросил ей дон Стефано, не видя смысла тратить время на торг.
15. Молодое вино
Вечером четверо мужчин собрались в той же таверне, где пообедали. Заказав ужин, сеньоры решили для начала отведать вина из Хетафе. Дон Стефано, по своему обыкновению, тайно распорядился подавать ему разбавленное — слуги в тавернах, если им хорошо заплатить, проявляют ловкость не хуже фокусников. Однако идальго помешал его плану.
— Сегодня, друзья, буду у нас виночерпием! За встречу мы уже пили, теперь тост за наших близких.
Осторожно глотнув, дон Стефано нашёл вино превосходным и довольно лёгким. Он хотя знал о коварстве молодого вина, но подумал — вино из Хетафе, даже неразбавленное, не заставит его потерять голову.
Дон Бернардо, осушив свой бокал, довольно цокнул языком.
— Отличное вино! В прошлый раз вы угощали меня выдержанным. Прошло десять лет, а я помню!
— Вы приезжали с семьёй, наши мальчишки удрали в горы и вернулись утром. Бедная донья Клариса ужасно переволновалась.
— Сеньоре Тересе пришлось её успокаивать, хотя у самой сердце было наверняка не на месте.
В разговор вступил дон Фадрике:
— Помню, Алонсо, как отец меня выдрал после нашей с тобой такой же проделки.
— Мой меня за то, что забыл, какой у тебя строгий отец, — друзья наедине были на «ты» и расслабились за вином, затем идальго обратился к дону Бернардо. — Жена, когда вы приехали, беспокоилась, что донья Клариса успела привыкнуть к удобствам городской жизни.
Красный от вина комендант расплылся в улыбке:
— Супруга была только рада вспомнить походное время, я больше за дочь переживал — она к тринадцати годам стала настоящей барышней.
— А пришлось её вместе с Инес снимать с вишни! — расхохотался идальго. — До чего обе перемазались вишнёвым соком!
Мужчины спохватились и глянули на дона Стефано, слушавшего с блаженной улыбкой. Чуть раньше кабальеро казалось: его разум сохранил полную ясность, хотя уверенность в твёрдости ног поколебалась. Сейчас сеньора посетило чарующее видение: как наяву тридцатипятилетний мужчина представил Инес (разумеется, не ребёнком), сидящую на дереве, спелую, как сладкая вишня, и болтающую ногами. Воображаемый ветер приподнял подол простой юбки, облегающая бёдра ткань трепеталась. Дон Стефано резко втянул носом воздух, и тут его будто бритвой полоснул быстрый взгляд обычно рассеянного дона Фадрике. Лёгкий хмель на миг отпустил кабальеро, но меланхоличный капитан отвёл глаза и, вновь приняв отрешённый вид, поднял бокал:
— За достойнейших дам!
— За прекрасных сеньорит и сеньор! — подхватил дон Стефано, решивший, что острый взгляд странного господина ему почудился.
Мужчины осушили очередные чарки вина, затем идальго объявил:
— Донья Клариса — замечательная женщина! Долгих ей лет!
Дон Бернардо был очень доволен, но взгрустнул, не имея возможности ответить тостом за здоровье сеньоры Тересы. Комендант был благодарен господу и родне за свою почтеннейшую супругу, никогда даже в мыслях не изменял ей, но, глядя на прекрасную жену друга, думал: «Хорошо, что на свете есть женщины, сочетающие обворожительную красоту и добрый нрав с преданной любовью к своему мужу».
Сосредоточившись и решив, что способен уверенно ворочать языком, дон Стефано предложил тост за семейное счастье. Пожилые сеньоры охотно его поддержали. Разговор перешёл на пути, которыми можно достичь согласия и честности между супругами. Первым доверительно рассказал дон Бернардо:
— У нас с моей доньей Кларисой простая история: нас сосватали, и вот уже больше четверти века живём душа в душу.
— У нас с Тереситой ещё проще: встретились, с первого взгляда полюбили друг друга, через три месяца обвенчались. Я если о чём и жалею, так что потерял целых три месяца!
— А я женился на деньгах, — отрешённо пробормотал дон Фадрике, глядя в никуда. — Жаль, что небо не послало нам детей, но огорчила меня супруга только однажды — когда умерла.
Дон Стефано сидел, пригорюнившись — давно поставленная им задача найти жену, которая сделает его дом и приятным, и уважаемым, по-прежнему не имела решения. Вид у кабальеро был растерянным и обиженным на судьбу, дразнившую множеством способов составить с виду удачную партию, любой из которых мог обмануть ожидания. Озабоченность единственного в компании неимеющего опыта супружеской жизни мужчины не укрылась от идальго, подлившего всем вина:
— От наших советов по поиску семейного благополучия вам, дон Стефано, проку не будет, а вот выпьем за ваше будущее счастье с достойной супругой мы с большим удовольствием.
Сеньор дель Соль встал, хотел поднять бокал, но пошатнулся, вынужденно схватился за стол и помотал головой. Его собутыльники сумели сдержать улыбки и подождали, пока их младший приятель восстановил равновесие и упрямо произнёс:
— Благодарю, почтеннейшие сеньоры! — дон Стефано сел, вернее, плюхнулся на свой стул.
Компания почти закончила ужин, темнело, в бочонке виднелось дно, мужчины скоро бы разошлись. Вдруг послышался шум, и в таверну ввалился присматривавший за девушками из Хетафе здоровяк, держащий за шиворот щуплого молодчика с бегающими глазами. Вслед за ним, обнимая пышногрудую, замотанную в мантилью и плачущую односельчанку, вошла Инес.
— Папа, этот негодяй напал на Касильду и… — девушка глянула на прислушавшегося хозяина таверны, подошла ближе к сеньорам и тихим голосом очень серьёзно рассказала: — разрезал ей шнуровку на груди. Представление закончилось в сумерки, мы собрались к тёте Леонарде, как вдруг… Если бы не Педро…
Инес с благодарностью посмотрела на польщённого до кисельного состояния парня, простодушно ответившего:
— Вы, сеньорита, ему так ловко подставили ножку…
Дон Стефано взъярился на то, что деревенщина смеет говорить о ножках очаровательной юной дворянки, но выразить возмущение не успел — в таверну вломились двое стражников, которым идальго коротко приказал:
— Всыпьте этому негодяю десяток плетей, чтоб три дня сесть не мог и подумал о своём поведении. В Хетафе о подобных шуточках давно позабыли, а в Тагоне взялись.
— Ваша милость, — захныкал молодчик. — Я не знал, что девчонка идёт с вашей дочерью, я бы никогда не оскорбил сеньориту!
— Ещё пять горячих за эти слова! Может, запомнишь, что честных девушек, даже простых, нельзя трогать, а грубые шутки забудешь! Или тебя за нападение с ножом сдать под суд?
Горе-шутник посерел, а стражники потащили мерзавца на задний двор. Велев парню и всё ещё всхлипывавшей Касильде подождать, сеньор Рамирес позвал дочь за стол и налил ей немного вина, разбавив его водой, а своим друзьям и дону Стефано объяснил:
— Молодые дурни устраивают иногда совершенно свинские штуки. Один заведётся изобретательный негодяй, верховодит другими, а они идут за ним, как бараны за козлом. Так ведь и до настоящих злодейств рукой подать! Скажу алькальду Тагоны, чтобы присмотрел за местными бузотёрами. Жаль, что вечер неприятно закончился, мы хорошо посидели.